Шестерка в четвертой позиции означает:

Припрячь «в мешок» достоинства свои.

Не жди ни порицания, ни хвалы.¹⁹

«И Цзин» – «Книга перемен»

Шестиминутную прогулку от «Золотого льва» до станции «Грин Парк» Робин посвятила занятию, от которого решительно отучала себя в течение последних восьми месяцев: думая о Корморане Страйке в каком угодно контексте, кроме рабочего или дружеского.

Давно назревшее осознание собственной влюбленности в партнера по бизнесу обрушилось на Робин Эллакотт в прошлом году, когда она узнала про его роман, который он тщательно от нее скрывал. В тот момент Робин приняла единственно верное, как ей казалось, решение – просто разлюбить, и, руководствуясь этим настроем, спустя несколько недель согласилась на первое свидание с Райаном Мерфи.

С тех пор она делала все возможное, чтобы закрыться от своих чувств к Страйку, надеясь, что со временем любовь угаснет и сойдет на нет от недостатка внимания. На практике это означало, что, оставшись наедине с собой, она решительно отметала все мысли о нем, и отказывалась проводить сравнительные параллели с Мерфи, как это пыталась сделать Илса в день крестин. Когда же, несмотря на все ее усилия, вторгались отдельные нежелательные воспоминания – о том, как Страйк обнял ее в день свадьбы, или об опасном пьяном моменте у «Ритца» на ее тридцатый день рождения, когда он приблизился для поцелуя, – Робин напоминала себе, что ее партнер был холостяком, совершенно довольным совей жизнью, перемежающейся романами с, как правило, прекраснейшими женщинами. В свои 41 он ни разу не был женат, добровольно жил один в спартанских условиях в мансарде над офисом и имел глубоко укоренившуюся склонность возводить барьеры на пути к близости. Хотя в отношении Робин, эта сдержанность отчасти ослабла, она не забыла, как быстро все вернулось обратно после той ночи в «Ритце». Короче говоря, Робин пришла к выводу, что чего бы она когда-либо ни желала, Страйку совершенно точно этого никогда не хотелось.

Поэтому находиться рядом с Мерфи, чье стремление быть рядом было заметно невооруженным глазом, приносило ей удовольствие и облегчение. Помимо привлекательности и ума сотрудника уголовного розыска, у них было нечто общее в виде детективной работы, что составляло весьма приятный контраст с хорошо оплачиваемым финансистом Мэтью, ее бывшим мужем, который никогда не понимал тяги Робин к этой, как он считал, эксцентричной и небезопасной карьере. К тому же, она вновь наслаждалась сексуальной жизнью, которая, надо признать, оказалась значительно более удовлетворительной, чем та, что была у нее до развода.

И все же между ней и Райаном оставалось нечто такое, что ей было трудно объяснить. Быть может, некая настороженность, вытекающая из их прошлых неудавшихся браков. Оба знали, как сильно могут ранить близкие люди и потому относились друг к другу очень бережно. Будучи мудрее, чем во время отношений с Мэтью, находясь рядом с Райаном, Робин старалась не слишком много говорить о Страйке, не упоминала о военных подвигах напарника и не рассказывала никаких веселых историй, представлявших его в слишком забавном или привлекательном свете.

Хотя они с Мерфи поделились многими подробностями своих жизней, Робин понимала, что она, как и Райан, рассказывает отредактированную версию. Возможно, когда тебе перевалило за тридцать, это уже неизбежно. Открывать свое сердце Мэтью, с которым она познакомилась еще в школе, было гораздо проще: в то время ей казалось, что она делится самыми сокровенными секретами, хотя теперь, оглядываясь назад, Робин понимала, что в то время ей особо-то и нечем было делиться. Ей потребовалось шесть месяцев, чтобы поговорить с Райаном о жестоком изнасиловании, положившем конец ее университетскому диплому, но все же она умолчала о том, что главным фактором, приведшим к краху ее брака, стали постоянная ревность и подозрительность Мэтью в отношении Страйка. Со своей стороны, Райан не сильно делился с ней о годах своего пьянствования и выдал, как она догадывалась, усеченную версию причин расставания с женой. Робин понимала, что если их отношения продолжатся, то, в конце концов, им придется обсудить эти вещи. Однако сейчас личная жизнь без сцен ревности и изматывающих обид вносила весьма приятные перемены.

Учитывая все это, размышления об эмоциональном подтексте ранее сказанных слов Страйка были попросту бесполезны, отчего Робин почувствовала себя несправедливой по отношению к Мерфи. Скорее всего, Страйк совершено спокойно говорил такие вещи, как «ты всегда прекрасно выглядишь» и «я ей много рассказывал о тебе», потому что теперь у нее были постоянные отношения с другим мужчиной. Спускаясь к станции, она твердо напомнила себе, что Страйк – ее лучший друг и не более, после чего заставила свои мысли вернуться к работе в Бекслихите.

7

Данная гексаграмма указывает на ситуацию, когда темное начало, будучи устраненным, украдкой вновь неожиданно вторгается изнутри и извне.²⁰

«И Цзин» – «Книга перемен»

Страйк планировал вернуться в офис, как только приговорит свою пинту, но находиться в «Золотом льве» оказалось настолько приятно, что его посетила мысль – почему бы с тем же успехом не изучить материалы Колина Эденсора здесь, в месте, где подают пиво. Поэтому он заказал себе вторую пинту и, при первой же возможности, перебрался со своего барного стула на свободную кожаную скамью за столик пониже, после чего раскрыл папку. Внутри, поверх стопки бумаг, лежало длинное электронное письмо сэру Колину от покойного Кевина Пирбрайта.

Уважаемый Колин,

Заранее извиняюсь, что если письмо выйдет длинным, но вы интересовались участием моей семьи в делах Всеобщей гуманитарной церкви и о том, как я пришел к тому, чтобы оставить то место и все остальное, так что рассказываю.

Моя мать вступила в ВГЦ, когда мне было три года, а моим сестрам по шесть и восемь лет. Важно сказать, что мама – меня приучили называть ее Луизой, поскольку ВГЦ запрещает звать кровных родственников иначе, как по имени, – отнюдь не глупа. Пусть она выросла в бедности, и у нее не было возможности поступить в университет или куда-то еще, однако ума ей не занимать. Она очень рано выскочила замуж за моего отца, но когда мне был годик, он ушел из семьи. Помню, что в молодости Луиза была очень хорошенькой.

Мне неизвестно, когда она впервые услышала проповеди Джонатана Уэйса, но знаю, что тут же влюбилась в него без памяти. Многие женщины в ВГЦ были без ума от него. Как бы то ни было, она собрала вещи из нашей муниципальной квартиры²¹ и увезла нас на Ферму Чепмена. (Позже мне пришлось собирать все это воедино по крупицам из рассказов моих сестер, потому что сам я ничего не помню о нашей жизни до ВГЦ.)

После этого нам уже некуда было деваться, кроме как остаться жить в ВГЦ. Это и впрямь распространенное явление. Люди отдают церкви все, как доказательство приверженности своей новой жизни. Некоторые прихожане даже продают дома и передают все деньги церкви.

Ферма Чепмена - это место основания ВГЦ. Там захоронены пять пророков, и поскольку оно располагается в сельской глуши, а не в городе, туда, как правило, направляют прихожан, которым требуется повторная идеологическая обработка. Существуют и другие центры - в одном из них, распложенном в Бирмингеме, моя старшая сестра Бекка провела три года (сейчас она занимает довольно высокое положение в церкви), и Эмили тоже позволено выезжать для сбора денег, но мы с Луизой никогда не покидали ферму.

ВГЦ учит, что нормальные семейные отношения или моногамные сексуальные связи являются формой материалистической одержимости. Если вы хороший человек, то связаны духовно со всеми членами церкви и одинаково любите всех их. Как только мы оказались там, Луиза старалась придерживаться учения, но мы трое всегда знали, что она наша настоящая мать. Образование детей по большей части заключалось в чтении и заучивании трактатов ВГЦ, но, пока мы ощипывали цыплят, Луиза втихаря обучала нас с Беккой и Эмили таким вещам, как, например, таблица умножения.

Будучи совсем маленьким, я реально считал Джонатана Уэйса своим отцом. Мы все звали его «Папа Джей», а я знал, что такое семья, поскольку это упоминалось в Библии и других священных книгах, которые мы изучали. О том, что на самом деле я не состою в родстве с Папой Джеем, до меня дошло постепенно. И это действительно может сбивать с толку маленького ребенка, но тебе приходится просто смиряться с происходящим, ведь именно так поступают все остальные.

Мазу Уэйс, жена Папы Джея, выросла на Ферме Чапмена. Она была там еще во времена Общины Эйлмертона…

Страйк прервал чтение, уставившись на последние несколько слов.

Времена Общины Эйлмертона.

Община Эйлмертона.

Эйлмертонская Община.

Ветхие сараи, бунтующие дети, братья Кроутер, вышагивающие по двору, странная круглая башня, одиноко выглядывающая на горизонте, словно гигантская шахматная фигура: все это вновь всплыло перед его глазами. Мать под кайфом, пытающаяся сплести веночки из ромашек для маленьких девочек; ночи в обветшалых строениях без замков на дверях; постоянное ощущение, что все выходит из-под контроля, и детское инстинктивное чувство, подсказывающее – что-то не так, и где-то рядом таится неопределенная опасность, просто пока она вне поля зрения.

До этого момента Страйк понятия не имел, что Ферма Чапмена и была тем самым местом: когда он жил там, оно называлось Фермой Форджмен, где в скоплении обветшалых зданий обитала разношерстная группа семей, которые обрабатывали землю под руководством братьев Кроутер.

Несмотря на то, что в Общине Эйлмертона не было и намека на религию, презрение Страйка к сектам проистекало непосредственно из шести месяцев, проведенных на Ферме Форджмен, которые стали самым несчастливым периодом его нестабильного, сложного детства. В общине доминировала властная личность старшего брата Кроутер, поджарого, сутулого мужчины с сальными волосами, длинными черными бакенбардами и торчащими усами. Страйк до сих пор мог представить восхищенное лицо матери, когда Малкольм Кроутер при свете очага читал группе лекцию, излагая свои радикальные убеждения и личную философию. Он помнил и свою собственную неистребимую неприязнь к этому человеку, которая переросла в отвращение на интуитивном уровне.

К тому времени, когда полиция нагрянула на Ферму, Леда уже перевезла свою семью подальше. Шесть месяцев были самым длительным сроком, который она могла вынести на одном месте. Прочитав о действиях полиции в газетах после возвращения в Лондон, Леда наотрез отказывалась верить, что общину преследуют не за пацифизм, легкие наркотики и философию возвращения к земледелию. Долгое время она настаивала, что Кроутеры никак не могли совершить то, за что их в конечном итоге обвинили, и не в последнюю очередь этому убеждению способствовали уверения собственных детей, что они остались невредимыми. Только прочитав отчеты о судебном процессе, Леда неохотно согласилась, что им скорее всего просто повезло, а мир ее пасторальных фантазий на самом деле оказался рассадником педофилии. Характерно, что она отмахнулась от этого эпизода словно от какой-то аномалии, и продолжила свое мятежное существование, означавшее для ее сына и дочери, когда их не оставляли на попечение тети и дяди в Корнуолле, постоянное лавирование между всевозможными небезопасными местами проживания и тревожными ситуациями, в которые они попадали по ее милости.

Страйк отпил треть от свежей пинты, и снова сосредоточил свое внимание на странице перед собой.

…Мазу Уэйс, жена Папы Джея, выросла на Ферме Чапмена. Она была там еще во времена Общины Эйлмертона, и это что-то вроде ее личного королевства. Не думаю, что она хоть когда-то посещала центры Бирмингема или Глазго, да и в Лондонском храме появляется нечасто. Я всегда побаивался Мамы Мазу - как положено ее называть прихожанам. Она напоминает ведьму: такое бледное лицо, чернявые волосы, длинный заостренный нос и загадочные глаза. Вместо спортивных костюмов, которые приходилось носить всем нам, она всегда одевалась в мантии. Будучи маленьким, мне часто снились кошмары о Мазу, в которых она подглядывала за мной через замочные скважины или наблюдала сквозь окна на крыше.

Особой способностью Мазу было умение контролировать. Тому, кто с ней не встречался, сложно объяснить, что я имею ввиду. Она могла заставить людей делать все, что угодно, даже причинить себе боль, и я ни разу не видел, чтобы хоть кто-то отказал ей. Одно из моих самых ранних воспоминаний о Ферме Чепмена - подросток по имени Джордан, хлещущий себя кожаным цепом по лицу. Я запомнил имя, потому что при виде него Джонатан Уэйс обычно одухотворенно пел «Бей, Джордан, бей». Джордан, будучи намного крупнее Мазу, стоял на коленях с изрубцованным лицом и продолжал хлестать себя, пока она не говорила, что пора остановиться.

Несмотря на то, что все твердили, какой хорошей и святой была Мазу, я всегда считал ее ужасным человеком. Оглядываясь назад, теперь я понимаю, что ненависть к Мазу положила начало моим сомнениям относительно всей церкви, хотя в то время мне просто казалось, что Мазу подлая, и я вовсе не думал о том, как прогнила вся церковная культура.

Мазу всегда недолюбливала Луизу и старалась, чтобы ей давали самую тяжелую работу по ферме, желательно на улице, несмотря на погоду. Став постарше, я понял, что причиной стало то, что Джонатан спал с моей матерью. Мазу никогда не нравились женщины, с которыми спал ее муж.

Объяснить, как я, наконец, прозрел не так-то просто.

Через несколько лет после того, как мы присоединились к ВГЦ, на Ферму Чепмена переехала новая семья – Доэрти: мать, отец и трое детей.

Пока они жили на ферме, Дейрдре Доэрти снова забеременела, и родила четвертого ребенка – дочь, которую Мазу нарекла именем Линь. (У Мазу есть право присваивать имена всем детям, родившимся на Ферме Чепмена. Она часто обращается к «И-Цзин», чтобы выбрать как назвать ребенка. «Линь»²² - название одной из гексаграмм.)

Мне было двеннадцать, когда отец – Ральф – сбежал посреди ночи, забрав с собой троих старших детей. На следующее утро нас всех собрали в храме, и Джонатан Уэйс объявил, что Ральф Доэрти был материалистичным и эгоцентричным человеком, в то время как его жена, которая осталась с Линь, является ярким примером чистейшего духа. Помню, как мы все аплодировали ей.

Уход Ральфа с детьми действительно сбил меня с толку и даже шокировал, ведь никогда раньше я не видел, чтобы кто-то поступал подобным образом. Нас всех учили, что уход из церкви разрушит вашу жизнь, что существование в материалистичном мире буквально уничтожит вас, вашу чистую душу, и в конечном итоге вы сойдете с ума и, возможно даже, совершите самоубийство.

Затем, через несколько месяцев после ухода Ральфа, исключили Дейрдре. Это потрясло меня даже больше, чем уход ее мужа. Я не мог даже представить, какой грех могла совершить Дейрдре, чтобы заставить ВГЦ ее выгнать. Обычно, если кто-то что-то не так делал, его наказывали. А если человек серьезно заболевал, ему могли позволить уйти за медицинской помощью, но обычно ВГЦ не отпускал людей, только в особо сложных случаях, когда они уже не могли работать.

Уходя, Дейрдре оставила Линь. Мне следовало радоваться, что Линь все равно может вырасти чистой душой, не загубленной миром материальных благ. И именно так большинство прихожан воспринимали произошедшее, но не я. Пусть у меня не было нормальных семейных отношений «мама-сын» с Луизой, но я знал, что она моя мать, и это кое-что значило. Втайне я размышлял, что Дейрдре следовало взять Линь с собой, и это была первая серьезная трещина в моих религиозных убеждениях.

Причину исключения Дейрдре я узнал совершенно случайно. Меня наказали за то, что я ударил или толкнул другого ребенка. Не припоминаю подробностей. Меня привязали к дереву и оставили там на всю ночь. Мимо проходили двое взрослых. На Ферме запрещены электрические фонарики, так что я не знаю, кто это был, но они шептались о том, почему выгнали Дейрдре. Один рассказывал другому, что Дейрдре написала в своем дневнике, будто бы ее изнасиловал Джонатан Уэйс. (Всем членам церкви старше девяти лет полагается вести дневники как часть своей религиозной практики. Раз в неделю их читает Высшее руководство.)

О том, что такое изнасилование, мне уже было известно, так как нас учили, что это одна из тех ужасных вещей, которые происходят в материалистичном мире. Внутри церкви люди занимаются сексом со всеми, кто этого хочет, во имя укрепления духовных связей. Нас учили, что изнасилование – нечто иное, это насильственная форма материалистического обладания.

Не могу даже передать Вам, что я почувствовал, услышав, как Дейрдре обвинила Папу Джея в изнасиловании. Вот как меня вымуштровали: помню, мне казалось, что лучше было бы всю неделю оставаться привязанным к дереву, чем услышать такие вещи. Меня воспитывали в уверении, что Джонатан Уэйс – самое приближенное к Богу существо на земле. Церковь учит нас, что позволяя себе дурные мысли о нашем лидере или о самой церкви, мы помогаем Сатане воскресить внутри нас ложное «эго», поэтому там, в темноте, я попробовал повторять мантру - одна из техник, которой нас учат для остановки негативных мыслей, но мне никак не удавалось выкинуть из головы только что услышанное о Папе Джее.

С тех пор я запутывался все больше и больше. Но поведать кому-то об услышанном было нереально: во-первых, если бы Мазу узнала, как я рассказываю подобную историю, одному богу известно, что бы она заставила меня с собой сделать. Я пытался подавить все свои дурные мысли и сомнения, но брешь в моей вере становилась все шире и шире. Я стал подмечать лицемерие, манипуляции, непоследовательность в преподавании. Они проповедовали любовь и доброту, но были безжалостны к людям за их недостатки, с которыми те не могут ничего сделать. Например, Линь, дочь Дейрдре, еще в детстве начала заикаться. Из-за этого Мазу постоянно насмехалась над ней. Она говорила, что Линь могла бы избавиться от заикания, если б захотела, для этого всего лишь надо усерднее молиться.

К тому времени, в отличие от всех нас, моя старшая сестра Бекка проходила совершенно иной курс обучения, путешествуя по стране вместе с Уэйсом и помогая проводить семинары и лекции по самореализации. Моя другая сестра Эмили очень завидовала Бекке. Иногда ей удавалось присоединиться к миссионерским вылазкам, но не так часто, как Бекке.

Обе свысока смотрели на нас с Луизой, которых считали безнадежными и годными лишь для того, чтобы сидеть на ферме.

В подростковом возрасте у меня полезли сильные прыщи. Когда члены ВГЦ выходят на публику, они должны выглядеть ухоженными и привлекательными, но Линь, Луизе и мне не разрешали выходить даже для сбора подаяний, поскольку я с моими прыщами и Линь с ее заиканием не соответствовали имиджу церкви. А Луиза рано поседела и выглядела намного старше своих лет, вероятно, из-за того, что все время проработала на улице.

Следующую часть мне очень тяжело писать. Теперь-то я знаю, что начал планировать уход из церкви, когда мне было почти 23, но поскольку там никогда не праздновали дни рождения, я даже не знал, в какой день я родился, пока не вышел оттуда и не нашел записи о своем рождении.

Чтобы набраться смелости и реально сбежать оттуда, мне потребовалось больше года. Следует подчеркнуть, насколько сильно церковь внушает вам, что вы не сможете выжить снаружи, что вы обязательно сойдете с ума и покончите с собой, так как материалистичный мир очень испорчен и жесток. Но главное, что сдерживало меня, - это желание забрать с собой Луизу. У нее были проблемы с суставами. До выхода из церкви я не слышал об артрите, но, думаю, это оно и есть. Они очень опухали, и я знаю, что она часто испытывала боли. Разумеется, ей это объяснили как признак духовной нечистоты.

Однажды, когда нам с ней поручили вместе пасти скот, я попробовал поделиться с ней своими сомнениями. Ее буквально затрясло от моих слов, а потом она заявила, что мне следует пойти в храм и помолиться о прощении. Затем она начала напевать мантру, чтобы заглушить в себе услышанное от меня. До нее не дошел ни один из моих посылов. В конце концов, она попросту от меня убежала.

Я был в ужасе от того, что она расскажет Главам про мои сомнения, и понял, что мне нужно немедленно сваливать, поэтому на следующий день с утра пораньше пролез через забор, прихватив немного наличных из одного из ящиков для благотворительности. Я искренне боялся, что как только окажусь снаружи, тут же упаду замертво, один, на темной дороге, и что из-за деревьев появится Утонувшая Провидица, пришедшая забрать меня.

Поначалу я надеялся, что Луиза последует за мной, что мой уход заставит ее очнуться, но прошло почти четыре года, а она по-прежнему там.

Прошу прощения, что рассказ вышел таким длинным, но вот моя история…

Кевин.

На этом первое электронное письмо заканчивалось. Страйк взял следующее и, еще подкрепившись пивом, продолжил чтение.

Дорогой Колин,

Благодарю за Ваше письмо. Конечно, сам я не чувствую себя настолько храбрым, но Ваши слова для меня действительно ценны. Однако, возможно, вы перестанете так думать, как только прочтете следующее.

Вы спрашивали о Провидцах и их Явлениях. На самом деле мне трудно писать об этом, но я расскажу вам столько, сколько смогу.

Когда утонула Дайю Уэйс, мне было всего шесть, так что мои воспоминания о ней довольно туманны. Помню, что она мне не нравилась. Этакая принцесса Мазу, к которой всегда относились по-особенному и давали гораздо больше свободы, чем остальным детям.

Одним ранним утром девочка-подросток с Фермы взяла Дайю с собой за овощами (церковь продавала фермерские продукты в местные магазины), и на обратном пути они заехали на пляж Кромера. Обе пошли купаться, но с Дайю что-то произошло и она утонула.

Конечно, это огромная трагедия, и неудивительно, что Мазу была опустошена, но после случившегося она стала какой-то странной и очень мрачной, и, оглядываясь назад, думаю, именно отсюда проистекала большая часть ее жестокости по отношению к моей матери и детям в целом. Особенно ей не нравились девочки. У Джонатана была дочь от предыдущего брака, Эбигейл. После смерти Дайю Мазу перевела ее с Фермы Чепмена в один из других центров ВГЦ.

Точно не скажу, когда возникла идея о том, что Дайю является своего рода божеством, но со временем Джонатан и Мазу и впрямь превратили ее в таковое. Они называли ее Провидицей и утверждали, что она говорила всякие духовные вещи, которые впоследствии стали частью церковной доктрины. Даже смерть Дайю представили в некотором роде святой, словно бы она была столь чистой душой, что просто растворилась в материальном мире. Моя сестра Бекка раньше утверждала, что Дайю обладала даром становиться невидимой. Не знаю, правда ли Бекка верила в это или просто хотела выслужиться перед Джонатаном и Мазу, но к мифу добавилась идея о том, что Дайю смогла дематериализоваться еще до того, как утонула.

Когда Дайю погибла, на Ферме Чапмена уже были похоронены два человека. Первого парня я никогда не знал. Это был американец по имени Расти Андерсен, который раньше жил на клочке земли на окраине Общины Эйлмертона. Он был ветераном армии, и в наши дни его можно назвать борцом за выживание. Мазу и Джонатан утверждали, что Андерсен присоединился к церкви перед своей смертью, но не знаю, правда ли это. Однажды ночью его насмерть сбил пьяный водитель, прямо на дороге возле Фермы, где его и решили похоронить.

Другого мужчину, лежащего в этой земле, звали Александр Грейвс, он умер в возрасте двадцати лет. Этот определенно выходец из церкви. Смутно припоминаю, что он был очень странным и все время что-то напевал. Семья Грейвса похитила его, когда тот собирал на улице подаяния для ВГЦ, но вскоре после того, как они отвезли его в семейный дом, он покончил с собой. В его завещании говорилось, что он хочет быть похороненным на ферме, и его последнюю просьбу исполнили.

Об историях Андерсена и Грейвса знали мы все, поскольку Джонатан и Мазу использовали их в качестве наглядных уроков, иллюстрирующих опасность ухода с фермы / из церкви.

Со временем Андерсен и Грейвс тоже стали провидцами - словно Дайю нуждалась в компании. Андерсен стал Раненым пророком, а Грейвс - Похищенным пророком, и их якобы святые изречения тоже стали частью церковной доктрины.

Четвертым провидцем стал Гарольд Коутс. Он был бывшим врачом, который тоже проживал на этой земле со времен Общины Эйлмертона. Несмотря на то, что церковь запрещает все лекарства (наряду с кофеином, сахаром и алкоголем), Коутсу разрешалось выращивать травы и лечить легкие травмы, поскольку он был одним из нас. Почти сразу же, как только его похоронили, Коутса нарекли Пророком-целителем.

Последней провидицей стала Маргарет Кэткарт-Брайс – до неприличия богатая вдова какого-то бизнесмена. Когда она пришла на Ферму, ей было уже за 70, но ее полностью покорил Джонатан Уэйс. Она столько раз делала подтяжку лица, что оно даже блестело от натяжения, под большим серебристым париком. Маргарет выделила Уэйсу достаточно денег, чтобы начать масштабную реконструкцию Фермы Чепмена, которая и впрямь находилась в упадке. Маргарет прожила на ферме, должно быть, лет 7 или 8, а когда умерла, то оставила все, что у нее было, Совету Глав. После этого ее провозгласили Золотой провидицей.

Завладев деньгами Маргарет, они построили в новом внутреннем дворе бассейн со статуей Дайю в центре. Затем выкопали четыре тела, похороненные там, и перезахоронили их в гробницах вокруг бассейна. На новых могилах указали нареченные им имена пророков, вместо настоящих.

У Дайю не было могилы, поскольку ее тело так и не нашли. Следствие установило, что она попала в сильный прилив недалеко от берега, и ее просто унесло прямо в море. Так что статуя в бассейне - это ее мемориал.

Все пять пророков стали частью верования, но Дайю/Утонувшая провидица всегда оставалась важнейшей из них. Она была той единственной, кто мог благословить тебя, или проклясть, если ты сбился с пути.

То, что я напишу далее, будет нелегко принять тем, кто не видел доказательств.

Духи реальны. Иной мир существует. Я это точно знаю. ВГЦ, разумеется, пронизано злом и коррупцией, но это не значит, что все из того, во что они верят, неправда. Я видел сверхъестественные вещи, которые не имеют «рационального» объяснения. Джонатан и Мазу - плохие люди, и я все еще не уверен в том, кого они вызывали – духов или демонов, но факт остается фактом – я видел это. Разбивающиеся бокалы, к которым никто не прикасался. Летающие предметы. Прямо на моих глазах Джонатан пел мантру, а затем без посторонней помощи поднял грузовик прямо с земли. Нас предупреждали, что за неправильное поведение Сатана пошлет демонов на Ферму, и мне кажется, однажды я видел их: человеческие фигуры со свиными головами.

День смерти каждого пророка отмечается их Явлением. Вам не разрешается присутствовать на Явлении до тринадцати лет, и об этом категорически запрещено рассказывать посторонним. Мне не по себе описывать подробности этих явлений. Могу только сказать, что видел абсолютное доказательство того, что мертвые могут возвращаться. Это вовсе не означает, будто бы я считаю самих пророков по-настоящему святыми. Я знаю только, что они возвращаются в годовщину своей смерти. Явление Украденного Пророка всегда довольно устрашающее, но Явление Утонувшей Провидицы, однозначно, худшее из всех. Даже ожидание того, что это произойдет, меняет атмосферу на всей Ферме Чапмена.

Не уверен, может ли Утонувшая Провидица материализоваться где-то еще, помимо фермы, но я знаю, что она и другие все еще обитают в потустороннем мире, и я опасаюсь призвать ее за подрыв доверия к Явлениям.

Вы можете считать меня спятившим, но это правда. ВГЦ есть зло и опасность, но другой мир существует и они проложили путь туда.

Кевин.

8

Девятка в пятой позиции означает...

То побуждает к подношениям и жертвам.²³

«И Цзин» – «Книга перемен»

По прошествии двух дней с того момента, как они взялись за дело Эденсора, Страйк, после долгих размышлений о том, как эффективнее всего организовать расследование, позвонил Робин из офиса. Его напарница, у которой был выходной, только что пришла в парикмахерскую. Извинившись перед стилистом, уже взявшим в руки ножницы, Робин ответила на звонок.

– Привет. Что случилось?

– Ты уже ознакомилась с материалами Эденсора, которые я тебе отправлял?

– Да, – подтвердила Робин.

– В общем, я тут подумал, первым делом неплохо было бы раздобыть данные переписи населения, чтобы выяснить, кто проживал на Ферме Чепмена за последние двадцать лет. Если нам удастся разыскать бывших членов ВГЦ, то, вероятно, мы сможем проверить некоторые из утверждений Пирбрайта о том, что там происходит.

– В открытом доступе есть данные переписи лишь до 1921 года, – предупредила Робин.

– Знаю, – ответил Страйк, просматривающий сайт Национального архива, – и как раз поэтому сегодня вечером угощаю Уордла карри. Хочешь присоединиться? Я дал ему наводку на того жулика, который расплачивается фальшивыми десятками, а взамен он согласился попытаться раздобыть полный отчет полиции о стрельбе в Пирбрайта. Бесплатное карри должно помочь расположить его достать нам в придачу данные переписи населения.

– У меня не получится, прости, – с сожалением воскликнула Робин. – Райан взял билеты в театр.

– О, – Страйк потянулся за вейпом. – Ну ок, просто подумал, что стоит предложить.

– Извини, – повторила Робин.

– Все нормально, у тебя сегодня выходной, – возразил Страйк.

– Кстати говоря, я как раз собираюсь подстричься, – добавила Робин, желая показать, что она тоже работает над делом, пусть даже вечером не сможет сходить со Страйком на встречу с представителем полиции.

– Правда? И какой цвет выбрала?

– Еще не знаю, – ответила Робин. – Я только села.

– Хорошо, да, еще хотел спросить, сможешь ли ты завтра вечером заехать к Пруденс. Она с радостью одолжит тебе кое-что из одежды.

Если, конечно, у Мерфи не будет билетов на чертову оперу.

– Да, здорово, – воодушевилась Робин. – Где она живет?

– Строуберри Хилл. Я пришлю тебе адрес. Тогда там и встретимся, я до пяти буду на слежке за Бигфутом²⁴.

Согласовав план действий, Страйк отсоединился и, нахмурившись, глубоко затянулся вейпом. Мысль о том, как Мерфи покупает билеты в театр, вызывала в нем раздражение; это подразумевало опасный уровень прилагаемых усилий. Спустя восемь месяцев отношений полицейскому, несомненно, уже не было нужды притворяться, что он предпочтет посмотреть спектакль вместо приличного ужина с последующим сексом. Поднявшись из-за стола для партнеров, Страйк прошел в приемную, где сидела и что-то печатала офис-менеджер Пат.

Очевидно, через открытую дверь до нее донеслись отрывки его разговора с Робин, потому что, по обыкновению зажав в зубах электронную сигарету, она тут же спросила:

– Почему Вы называете его «Бигфут»?

– Потому что он похож на снежного человека, – наполняя чайник, пояснил Страйк.

Мужчина, о котором шла речь, был богатым владельцем компании по разработке программного обеспечения, чья жена подозревала его в том, что он пользовался услугами секс-работниц. Будучи вынужденным делить с ним переполненный лифт во время предыдущего наблюдения, Страйк мог засвидетельствовать тот факт, что объект был не только невероятно высок, волосат и неопрятен, но и к тому же источал такой аромат, словно его последнее принятие душа было очень отдаленным воспоминанием.

– Забавно, как бороды то появляются, то исчезают, – не переставая печатать, сделала замечание Пат.

– Это называется бритье, – прокомментировал Страйк, потянувшись за кружками.

– Ха-ха, – невозмутимо произнесла Пат. – Я имею в виду моду. Бакенбарды и все такое.

В памяти Страйка всплыло неприятное воспоминание о Малкольме Кроутере, сидящем у костра на Ферме Форджмен: тот уговаривал маленькую девочку погладить его по усам.

– Хотите чашечку чая? – предложил Страйк, прогоняя из мыслей нежелательный образ.

– Давайте уж, – согласилась Пэт низким, хрипловатым голосом, из-за которого звонившие часто принимали ее за Страйка. – Кстати, та дама из Харгривз до сих пор не оплатила счет.

– Позвоните ей, – предложил Страйк, – и скажите, что мы просим ее рассчитаться до конца месяца.

– Это уже в понедельник.

– Да у нее миллионы.

– Чем они богаче, тем медленнее платят.

– В этом есть доля правды, – признал Страйк, ставя кружку на стол перед Пат, после чего вернулся в свой кабинет и закрыть дверь.

Следующие три часа он посвятил поискам пропавшего отца падчерицы Штыря от гражданского брака. За последние пять лет мужчина сменил несколько адресов, но, в конце концов, расследование привело Страйка к выводу, что теперь тот проживает в Хакни под своим вторым именем, очевидно, чтобы его не выследили и не принудили платить алименты. Если это действительно был тот самый человек, то сейчас он работал дальнобойщиком, что прекрасно подходило мужчине, стремящемуся уклониться от родительских обязанностей.

Выслав своему сотруднику Деву Шаху электронное письмо с просьбой установить наблюдение за адресом в Хакни и фотографировать всех, кто входил или выходил оттуда, детектив отправился на ужин с Эриком Уордлом.

Страйк полагал, что обычной дешевой забегаловки с карри будет недостаточно, чтобы задобрить друга-полицейского, которого он намеревался попросить об одолжении, связанном с переписью населения. Поэтому заказал столик в ресторане «Синамен Клаб», который находился в нескольких минутах езды на такси.

Когда-то это заведение было Вестминстерской библиотекой, поэтому его многочисленные столики с белоснежными скатертями располагались в большом просторном зале, стены которого были заставлены книгами. Страйк пришел первым и, сняв пиджак и ослабив галстук, заказал пинту пива, после чего принялся читать с телефона новости за день. О появлении Уордла его оповестила тень полицейского, накрывшая стол.

– Немного покруче «Бомбей Балти²⁵», – прокомментировал Уордл, усаживаясь напротив Страйка.

– Ну, в последнее время дела идут неплохо, – произнес последний, засовывая телефон обратно в карман. – Как поживаешь?

– Грех жаловаться, – ответил полицейский.

Когда они только познакомились, друг Страйка Эрик Уордл отличался своей юношеской привлекательностью. И хотя он был по-прежнему хорош собой, теперь его некогда густая шевелюра поредела, а внешний вид производил впечатление человека, который постарел гораздо больше, чем можно было ожидать за шесть лет с момента их знакомства. Страйк знал, что не только напряженная работа заложила эти морщинки вокруг рта и глаз Уордла: он потерял брата, а полгода назад от него ушла жена Эйприл, забрав с собой их трехмесячного ребенка.

Пока оба изучали меню, разговор шел в обычном русле, и лишь после того, как официант принес Уордлу пинту пива и принял их заказ, полицейский протянул через стол папку.

– Здесь все, что я смог добыть о стрельбе в Кевина Пирбрайта.

– Благодарствую, – сказал Страйк. – Как поживает наш друг-фальшивомонетчик?

– Арестован, – Уордл поднял пиво в качестве тоста, – и я думаю, его удастся убедить сдать нам всю верхушку. Вполне возможно ты обеспечил мне давно назревшее повышение, так что ужин за мой счет.

– Я бы предпочел оплату в той же валюте, – ответил Страйк.

– Так и знал, что ты не просто так выбрал это место, – вздохнул Уордл.

– Дождемся заказа, и я объясню.

Как только они приступили к еде, Страйк попросил об одолжении, за которым пришел: помощь Уордла в получении доступа к записям переписи, недоступного широкой публике.

– Откуда такой интерес к этой Ферме Чепмена?

– Это штаб-квартира Всеобщей гуманитарной церкви.

– О, – протянул Уордл. – То самое место. Пару лет назад Эйприл ходила на одно из их собраний. Ее позвала с собой подруга по йоге, которую они заинтересовали. По итогу та вступила в их ряды. А вот Эйприл хватило одного раза.

Прежде чем продолжить, Уордл прожевал и проглотил еду:

– Посещение странным образом взволновало ее. Я высмеял ее опасения, что, конечно же, не понравилось Эйприл. Но мне попросту не хотелось тратить время на разговоры о женщине, которая ее туда водила. Та увлекалась кристаллами, медитацией и прочим дерьмом. Ну, ты знаешь такую категорию людей.

Страйк, прекрасно помня, как время от времени, Леда напевала мантры, скрестив ноги перед нефритовым Буддой, коротко кивнул и спросил:

– Выходит, Эйприл показалось, что там что-то не так, да?

– Думаю, она просто заняла оборонительную позицию, потому что знала, как сильно меня бесят эти ее подружки по йоге... Наверное, мне, мудаку, не стоило отмахиваться от нее, – признал Уордл, продолжая угрюмо жевать. – Ну, так какие данные переписи тебе нужны?

– Все, начиная с 91-го и далее.

– Черт подери, Страйк.

– Я пытаюсь отыскать бывших прихожан.

Уордл приподнял брови.

– Тебе следует быть поаккуратнее.

– В смысле?

– Судя по репутации церкви, они жестко обходятся со всеми, кто пытается их дискредитировать.

– Я наслышан.

– Какую выдуманную причину я назову Бюро переписи населения? Они нелегко делятся информацией.

– Пока что у меня на руках имеются примеры принудительного контроля, физического насилия, одно обвинение в изнасиловании и изрядная доля случаев жестокого обращения с детьми.

– Господь всемогущий. Почему бы не вкинуть сюда убийство - для полного комплекта?

– Дай мне время, я всего два дня занимаюсь делом. Кстати говоря: насчет стрельбы в Пирбрайта…

– Это тот же пистолет, который фигурировал в двух предыдущих перестрелках, связанных с наркотиками. Я не вел это дело, и даже ни разу не слышал о том парне, пока ты не позвонил, но я просмотрел материалы, – Уордл кивнул в сторону папки. – На первый взгляд все предельно ясно. Судя по состоянию его комнаты, он, должно быть, был не в себе. Взгляни на верхнюю фотографию.

Страйк отодвинул пустую тарелку, открыл папку и достал снимок.

– Черт.

– Да уж, там, наверняка хватает всякого дерьма.

На фотографии была изображена маленькая убогая комнатка, где повсюду валялись одежда и мусор. Тело Пирбрайта, накрытое полиэтиленовой пленкой, лежало посреди пола. Кто-то – Страйк предположил, что Пирбрайт – нацарапал на стенах какие-то слова.

– Прекрасный образец наркоманского декора, – произнес Уордл, когда официант вернулся, чтобы убрать их тарелки.

– Что-нибудь украдено? Он вроде как писал книгу о ВГЦ.

– Похоже, он писал ее на стенах, – съязвил Уордл. – Именно так выглядела комната, когда туда пришел арендодатель. На дне шкафа нашли пакетик с гашишем и пачку двадцаток.

– Они думают, его убили из-за пакетика гашиша?

– Может, это все, что осталось после нападения. Скорее всего, он стащил наркоту не у того человечка или разозлил не того клиента.

– Где находится квартира?

– Каннинг Таун.

– Отпечатки?

– Только Пирбрайта.

– Есть идеи, как убийца зашел и вышел обратно?

– Полагаем, чтобы открыть входную дверь, воспользовались отмычкой.

– Весьма продумано с их стороны, – подметил Страйк, доставая блокнот и начиная записывать.

– Да, довольно ловко все провернули. Парень с того же этажа утверждал, что слышал, как Пирбрайт с кем-то разговаривал, перед тем, как впустить к себе. Вероятно, он надеялся заключить сделку. Сосед услышал приглушенный хлопок, и у Пирбрайта перестала играть музыка. Должно быть, убийца использовал глушитель, потому что иначе половина улицы услышала бы выстрел, а вот сосед запросто мог, поскольку стены в здании сделаны из фанеры. Насчет остановившейся музыки тоже сходится, так как пуля прошла прямо сквозь Пирбрайта и вдребезги разнесла то старенькое радио, которое на снимке.

Страйк еще раз внимательно изучил фотографию комнаты Пирбрайта. Разбитый радиоприемник лежал на маленьком письменном столе в углу. В розетку рядом с ним было воткнуто два провода.

– Там было что-то еще.

– Да, похоже на провод от ноутбука. Пожалуй, комп был единственной вещью в комнате, представляющей ценность. Не знаю, нахрена он возился с радио, когда у него был ноут.

– Он был на мели, и, возможно, не умел скачивать музыку, – предположил Страйк. – Судя по тому, что я узнал о Ферме Чепмена, это все равно, что вырасти в конце восемнадцатого века, пусть даже у него был опыт взаимодействия с технологиями.

Наконец, им принесли карри. Страйк отодвинул полицейское досье, но оставил рядом раскрытый блокнот.

– Итак, сосед слышит выстрел, и музыка останавливается. Что дальше?

– Сосед идет и стучит в дверь, – невнятно произнес Уордл, набивая рот пасандой ²⁶ из баранины, – но никто не отвечает. Мы считаем, стук спугнул убийцу и вынудил его уйти через окно, которое нашли открытым, со следами на внешнем подоконнике, похожими на руки в перчатках.

– На какой высоте окно?

– Первый этаж, но прямо под ним общедомовой мусорный контейнер, куда можно было с легкостью приземлиться.

– Никто не видел, как он вылезал из окна? – спрашивал Страйк, по-прежнему делая пометки.

– Те жильцы, чьи окна выходили на задний двор, были либо не дома, либо чем-то заняты.

– Камеры наблюдения что-то дали?

– Есть короткая видеозапись, на которой видно, как со стороны места происшествия уходит коренастый парень в черном, возможно, неся в сумке ноутбук, но лица четко не видно. Вот и все, что мне известно, – подытожил Уордл.

Страйк только положил фотографию обратно в полицейское досье, как Уордл спросил его:

– Робин все еще встречается с Райаном Мерфи?

– Да, – кивнул Страйк.

– Ты в курсе, что он алкоголик?

– Что? – переспросил Страйк, маскируя выражение лица очередным глотком пива. Робин так мало рассказывала ему о своих отношениях, что раньше он этого не знал. Возможно, подумал он (с проблеском чего-то сильно напоминающего надежду), Робин тоже не знала.

– Ага. Хотя сейчас он в завязке. Но раньше был жутким пьяницей. Реальным ублюдком.

– В каком смысле?

– Агрессивным. Не пропускал ни одной юбки. В какой-то вечер попытался подкатить к Эйприл. Твою мать, я еле удержался, чтоб не врезать ему.

– Серьезно?

– Еще бы, – повторил Уордл. – Неудивительно, что от него ушла жена.

Но после этих слов, выражение его лица стало печальным, возможно, от воспоминаний, что Мерфи был не единственным человеком, кого оставила жена.

– Но сейчас он завязал, верно? – уточнил Страйк.

– Угу, – подтвердил Уордл. – Где здесь сортир?

Как только Уордл вышел из-за стола, Страйк отложил нож и снова открыл полицейское досье, параллельно отправляя в рот говядину по-Мадрасски²⁷. Он извлек результаты вскрытия трупа Кевина Пирбрайта, пропустив описание смертельной травмы головы и сосредоточившись на строках, касающихся токсикологии. Патологоанатом отметил небольшое содержание алкоголя в организме, но не обнаружил никаких следов запрещенных веществ.

9

В искоренении злодеяний не усердствуй. Последствия бывают тяжелы, ведь злодеяния так долго прорастали.²⁸

«И Цзин» или «Книга перемен»

Следующим вечером Робин ехала в поезде к Пруденс в Строуберри-Хилл, ощущая непривычный холодок в области обнаженной шеи.

Она искренне надеялась, что бухгалтер позволит ей списать в качестве деловых расходов хотя бы половину стоимости новой прически, поскольку эта стрижка оказалась самой дорогой из всех, что она когда-либо делала. Каре до подбородка с удлиненной «рваной» челкой и бледно-голубыми кончиками волос, которые сначала пришлось обесцветить. Когда накануне вечером Мерфи впервые увидел ее новый образ, то поначалу впал в оцепенение, но, отойдя от шока, просиял и отметил, как ей идет. Она не знала, насколько искренним был комплимент, но ей стало чуть менее неловко заходить в Театр Герцога Йоркского, где они собирались посмотреть пьесу «Отец»²⁹:

– Значит, голубой³⁰? – первым делом произнес Страйк, когда Робин села в «БМВ» у станции Строуберри-Хилл. – Неплохо смотрится.

– Спасибо. Надеюсь, по этой прическе видно: «Привет, я обожаю швырять деньги на ветер».

– Очень может быть, особенно если добавить к ней шикарных шмоток в придачу, – согласился Страйк, выезжая с парковки.

– Как поживает Бигфут? – поинтересовалась Робин, когда они проезжали мимо вереницы солидных вилл в эдвардианском стиле.

– Разочаровывающе целомудрен, – ответил Страйк. – Но как человек, чье состояние оценивается в несколько миллионов, он вполне мог бы обзавестись расческой.

– Кажется, неряшливость тебе явно не по душе, да? – Робин позабавил его комментарий.

– Не среди тех, у кого есть возможность этого избежать. Неужели так сложно помыться, черт возьми?

Страйк повернул направо и продолжил:

– Кстати, Дэв разыскал парня, который нужен Штырю.

– О, как здорово, – порадовалась Робин. Не питая иллюзий относительно истинно криминальной личности Штыря, она по-прежнему была ему благодарна за то, как однажды он спас ее от здоровяка, подозреваемого в убийстве. – Как там малышка?

– Он не говорил, но, надеюсь, встреча с отцом поднимет ей настроение... Приехали...

Неожиданно для Робин, они свернули на подъездную дорожку к особенно выдающемуся дому в эдвардианском стиле, который не только вызвал у нее легкий трепет своим масштабом, но и заставил с сожалением подумать о своей хлипкой квартирке, где ей приходилось терпеть почти нескончаемый поток музыки, доносившийся из квартиры соседа сверху.

Входная дверь открылась еще до того, как они успели подойти, и им навстречу вышла сводная сестра детектива – дочь известной актрисы и рок-звезды, который также был отцом Страйка. На Пруденс было лаконичное черное платье, показавшееся Корморану самым обычным, однако Робин предположила, что его цена, должно быть, равносильна ее ежемесячному платежу по ипотеке.

Как и сэр Колин Эденсор, Пруденс обладала тем типом лица, который не мог не располагать к себе, по крайней мере, по мнению Робин. Пусть и не обладая ослепительной красотой своей матери-актрисы, Пруденс была очень привлекательна, с ее веснушчатой кожей и волнистыми темными волосами. А раскосые глаза и изящный улыбающийся рот придавали женщине немного озорной вид. Хотя ее невозможно было назвать полноватой, она была дамой с формами, отчего Робин, опасавшаяся, что та окажется худой и плоской, испытала явное облегчение.

– Входите, входите! Так приятно с вами познакомиться, – произнесла Пруденс, сияя и пожимая руку Робин.

– Мне тоже. Обычно мои волосы выглядят иначе, – добавила Робин, уже жалея о содеянном. Она только что заметила свое отражение в зеркале прихожей Пруденс. – Это для моей работы под прикрытием.

– Ну, выглядит чудесно, – похвалила Пруденс и повернулась, чтобы обнять Страйка.

– Черт возьми, братец, молодчина. С каждой нашей встречей ты становишься все меньше.

– Если бы я знал, что это будет приносить всем столько радости, то уже ампутировал бы вторую ногу.

– Очень смешно. Проходите в гостиную. Я только что открыла вино.

Она провела двух детективов в просторную комнату с изысканной обстановкой. Красивое оформление с большими черно-белыми фотографиями на стенах, книжными шкафами и низким темным кожаным диваном на каркасе из металлических труб удивительном образом делало ее одновременно и стильной, и уютной.

– Итак, – начала Пруденс, жестом приглашая Страйка и Робин присесть на диван, пока сама усаживалась в большое кремовое кресло и наливала еще два бокала вина, – насчет одежды. Могу поинтересоваться, для каких целей она понадобится?

– Робин должна сойти за обеспеченную девушку, у которой меж тем хватает причин присоединиться к секте.

– Секте?

– Ну, так про нее говорят люди, – протянула Робин. – У них есть что-то типа общины в сельской местности, и, надеюсь, они меня завербуют, чтобы я могла туда проникнуть.

К удивлению обоих детективов, с лица Пруденс исчезла улыбка, сменившись явным выражением озабоченности.

– Это случайно не ВГЦ, нет?

Вздрогнув, Робин взглянула на Страйка.

– Весьма оперативная догадка, – заметил он. – Почему ты подумала, что речь о них?

– Потому что она зародилась в Норфолке.

– У тебя есть клиент, который бывал там, – внезапно сообразил Страйк.

– Я не обсуждаю сведения о своих клиентах, Корморан, –притворно строгим голосом произнесла Пруденс, подавая ему бокал через кофейный столик.

– Жаль, – беспечно сказал Страйк. – Нам как раз нужно разыскать бывших прихожан.

Пару секунд Пруденс пристально смотрела на него, после чего ответила:

– Ну, поскольку я обязана соблюдать конфиденциальность клиентов, то ничем не могу помочь.

– Мы же просто болтаем, правда? – успокоил ее Страйк. – Мне не нужно его имя и адрес.

Сохраняя серьезное выражение лица, Пруденс сделала глоток вина. Наконец, она промолвила:

– Не думаю, что разговорить бывших членов церкви окажется легкой задачей. Принуждение к этому вызывает у них сильное чувство стыда, и зачастую, может травмировать.

Увидев их лицом к лицу, Робин впервые заметила сходство своего партнера с Джонни Рокби. У них со сводной сестрой была такая же четко очерченная челюсть и одинаково посаженные глаза. Ей, у которой было трое братьев от одних родителей, стало интересно: каково это – впервые познакомиться с кровным родственником в возрасте сорока лет. Но помимо легкого физического сходства, между братом и сестрой, очевидно, было нечто большее: казалось, они уже наладили негласное взаимопонимание.

– Ну ладно, – воскликнула Пруденс, отвечая на полушутливый вопрос Страйка, – я действительно лечу бывшего члена ВГЦ. По правде говоря, когда он впервые рассказал о том, что с ним произошло, я не думала, что смогу чем-то помочь. Тут нужен специальный метод – депрограммирование. Некоторые из них начинают злоупотреблять тем, чего были там лишены, – например, едой и алкоголем. Другие, в качестве реакции на чрезмерный контроль и надзирательство, отчаянно предаются риску. К свободной жизни нелегко приспособиться, и когда их просят рассказать о том, как они страдали или к чему их принуждали, это может обернуться серьезным стрессом.

К счастью, у меня был знакомый психотерапевт из Америки, который работал со многими жертвами сект, поэтому я связалась с ним. Он провел несколько виртуальных сеансов с клиентом, что оказало очень благотворное влияние, и теперь я сама могу вести его, иногда обращаясь за помощью к американцу. Вот откуда я знаю о ВГЦ.

– Как клиент выбрался? – поинтересовался Страйк.

– А что? Вас для этого наняли – нужно кого-то вызволить?

Страйк кивнул.

– Тогда вам следует быть очень осторожными, – серьезно сказала Пруденс. – Если этот кто-то похож на моего клиента, он будет чрезвычайно хрупок, и, действуя жестко, вы принесете больше вреда, чем пользы. Следует понимать: людей в сектах перепрограммируют. Ожидать, что они с легкостью вернутся к нормальному состоянию, нереально.

– Так как это удалось твоему клиенту?

– Ну, он... ушел не по своей воле, – нерешительно произнесла Пруденс.

– Хочешь сказать, его выгнали?

– Речь тут не о... у него были проблемы со здоровьем, – заключила Пруденс, – но больше я ничего не могу сказать. Добавлю лишь, что ВГЦ не позволяет своим прихожанам переступать порог церкви до тех пор, пока те могут приносить пользу. Ты должна быть очень осторожна, Робин. Читала Роберта Джея Лифтона? «Реформа мышления и психология тотализма»? Или «Борьбу с культовым контролем сознания» Стивена Хассэна?

Робин отрицательно покачала головой.

– Я одолжу тебе свои экземпляры. Отдам перед уходом. Способность распознавать их методы, поможет противостоять им.

– Робин умна, – возразил Страйк. – Она не клюнет, чтобы они там не втюхивали.

– Наличие ума само по себе не является защитой, – настаивала Пруденс. – Ограничение в еде, принудительные мантры, жесткий контроль над физическим окружением, копание в психике в поисках слабых мест, куда эффективнее всего надавить, безграничная любовь, а следом – отторжение... от этого никто не застрахован, умен он или нет..

– Как бы то ни было, – Пруденс встала с кресла, – идем подберем тебе что-нибудь из одежды.

– Это так любезно с вашей стороны, Пруденс, – сказала Робин, когда терапевт повела ее наверх.

– Да будет тебе, – снова заулыбалась Пруденс. – Я умирала от желания с тобой познакомиться, учитывая, что ты явно самый важный человек в жизни Корма.

От этих слов Робин словно пронзило ударом тока в нижней части живота.

– Он... он тоже очень важен для меня.

Они миновали открытую дверь очень захламленной спальни, которая, как догадалась Робин, принадлежала подростку, что подтвердила выскочившая оттуда черноволосая девчушка в мини-юбке, в одной руке сжимающая косуху, а в другой – сумочку.

– Оу, – воскликнула она, вперившись взглядом в Робин. – Классные волосы!

Не дожидаясь ответа, она шустро прошмыгнула мимо них и сбежала вниз по лестнице. Пруденс крикнула ей вслед:

– Напиши, когда тебя нужно будет забрать!

– Хорошо, – ответила девочка, и бросив: – До скорого, новый дядя, – захлопнула за собой дверь.

– Это Сильви, – пояснила Пруденс, ведя Робин в просторную спальню, с роскошной, и в то же время, неперегруженной обстановкой, а затем – в зеркальную гардеробную, вдоль стен которой тянулись вешалки для одежды. – Корм говорил, тебе понадобится два-три наряда?

– В идеале, – кивнула Робин. – Обещаю очень бережно с ними обращаться.

– О, об этом не волнуйся, у меня слишком много одежды... это моя слабость, – призналась Пруденс с виноватой улыбкой. – Сильви сейчас как раз в том возрасте, чтобы начать таскать мои вещи, которые я больше не ношу, так что это своего рода благотворительность. Какой у тебя размер обуви?

– Шестой, – ответила Робин, – но...

– Отлично. Как и у меня.

– Тебе, правда, не обязательно…

– Если ты хочешь выглядеть состоятельной, аксессуары очень важны, – прервала ее Пруденс. – На самом деле довольно захватывающе помогать в работе под прикрытием. Корм очень уклончиво отвечает о том, чем вы двое занимаетесь… я имею в виду, по работе, – добавила она.

Она стала доставать повседневные платья и всевозможные топы, вручая их Робин, которая никогда бы не смогла себе позволить такие бренды: «Валентино», «Шанель», «Ив-Сен Лоран».

– …и еще тебе точно должно подойти вот это, – произнесла Пруденс пять минут спустя, добавляя платье от «Клоэ» к тяжелому грузу в руках Робин. – Так, примеряй все и посмотри, что подойдет. Здесь тебя никто не потревожит, Деклана не будет дома еще час.

Когда за Пруденс закрылась дверь спальни, Робин положила стопку одежды на двуспальную кровать, затем сняла свитер и джинсы, одновременно оглядывая комнату. От дубовых половиц и широкой кровати из красного дерева до изящной современной люстры, длинных воздушных занавесок и телевизора с плоским экраном на стене – все говорило о наличии хорошего вкуса и достатка. У Робин пронеслась мысль, что Страйк мог бы жить так же, если бы проглотил свою гордость с гневом и принял щедрый дар отца – хотя, разумеется, она не могла быть уверена, что этот дом купил Джонни Рокби.

Спустившись вниз, Пруденс, с двумя книгами в руках, присоединилась к Страйку.

– Для Робин, – пояснила она, кладя их на кофейный столик между ними.

– Спасибо, – поблагодарил Страйк, когда она вновь наполнила его бокал вином. – Слушай, можно тебя кое о чем спросить?

– Давай, – Пруденс села напротив него.

– Тот твой клиент когда-нибудь становился свидетелем сверхъестественных событий на Ферме Чепмена?

– Корм, я не могу об этом говорить.

– Я не собираюсь его разыскивать, – заверил он ее. – Просто интересно.

– Думаю, я и так слишком много рассказала, – отказалась Пруденс.

– Понял, – отступил Страйк. – Больше никаких вопросов.

Наклонившись вперед, он взял и перевернул книгу «Борьба с культом контроля сознания», чтобы прочитать аннотацию на обороте.

– Ты заставляешь меня больше волноваться о том, что Робин туда идет, чем это было полчаса назад, – признался он.

– Хорошо, – отметила Пруденс. – Извини, я не имела ввиду «хорошо, вот и волнуйся», просто думаю, ей же лучше, если она будет понимать, во что ввязывается.

– Какого черта люди вступают в секты? – размышлял Страйк. –Зачем кому-то передавать столько контроля над своей жизнью?

– Потому что они не осознают, что все закончится абсолютным контролем, – пояснила Пруденс. – Это происходит постепенно, шаг за шагом, после того, как им предложили одобрение и поддержку, ощущение, что в их жизни появилась цель... Наверняка ты и сам, понимаешь всю прелесть открытия глубокой истины? Ключа от вселенной?

Страйк слегка пожал плечами.

– Ладно, а как насчет веры в то, что ты можешь реально изменить мир к лучшему: облегчить страдания, излечить социальные недуги, защитить слабых?

– И для всего этого обязательно вступать в секту?

– Не обязательно, – улыбнулась Пруденс, – но они мастерски умеют убеждать людей, что членство – наилучший из возможных способов достичь рая на земле, не говоря уже о рае на небесах.

Единственный тип людей, на которых, видимо, не распространяется влияние ВГЦ – это апатичные домоседы, хотя думаю, их не сильно-то и хотят завербовать. ВГЦ охотится за идеалистами, которых они могут превратить в проповедников, хотя, полагаю, на Ферме Чепмена более низкие требования к новобранцам, лишь бы те могли заниматься сельским хозяйством... моему несчастному клиенту прекрасно известно, что таких, как он считают глупыми и безвольными, раз они повелись на все это, что является одной из причин, вызывающей сильнейшее чувство стыда. Но правда в том, что идеализм и интеллектуальная любознательность делают вас гораздо более уязвимыми для идеологий, подобных ВГЦ... Вы двое останетесь на ужин? Просто паста, ничего особенного.

– Не обязательно нас еще и кормить, – усмехнулся Страйк.

– Но я хотела бы. Пожалуйста, оставайтесь, Деклан скоро будет дома. Кстати, Робин кажется очень милой.

– Да, так и есть, – согласился Страйк, поднимая глаза к потолку.

Наверху Робин определилась с тремя нарядами, хотя все еще стеснялась брать себе настолько дорогую одежду. Она как раз успела снова натянуть джинсы и топ, когда Пруденс постучала в дверь.

– Входите, – отозвалась Робин.

– Выбрала?

– Да. Если не возражаешь, я бы хотела одолжить это.

– Прекрасно, – ответила Пруденс, собирая остальную одежду и направляясь к вешалкам, чтобы повесить ее обратно на плечики. – Знаешь что? – бросила она через плечо. – Просто оставь это себе. Так будет проще.

– Пруденс… я не могу, – слабым голосом произнесла Робин. Она прекрасно отдавала себе отчет, что выбранная ею одежда стоила, по меньшей мере, две тысячи фунтов, пусть даже и была подержанной.

– Почему нет? Вот если бы ты захотела это, – Пруденс взяла в руки платье от «Клое», – я бы попросила его вернуть, потому что Деклану очень нравится, как оно на мне сидит, но, честно говоря, я с легкостью обойдусь без тех вещей, что ты выбрала. У меня и так чересчур много одежды, ты же видишь. Пожалуйста, – настояла она, когда Робин открыла рот для протеста, – это будет первый раз, когда кому-то из нас удастся хоть что-то подарить Корму, пусть даже через доверенное лицо. А теперь давай подберем обувь.

– Я, право, не знаю, что и сказать, – растерянно произнесла Робин. Ее беспокоило, что Страйк будет не в восторге от того, что она приняла подарок. Словно прочитав мысли Робин, Пруденс сказала:

– Я знаю, Корм чертовски категорично настроен против того, чтобы брать что-то у папы, но Джонни Рокби ничего из этого не покупал, клянусь. Я прилично зарабатываю, да и Деклан приносит кучу денег. Подойди-ка, глянь туфли, – добавила она, зовя Робин обратно в примерочную. – Они отлично смотрятся с этим платьем. Примерь.

Сунув ноги в лодочки «Джимми Чу», она поинтересовалась:

– Вы близки с отцом?

– Хм... – неопределенно ответила Пруденс, опустившись на колени и роясь в своей обуви, – …полагаю, настолько, насколько возможно быть близким с людьми вроде него. Он как юнец. Говорят же: вы навсегда застреваете в том возрасте, в котором прославились, да? Получается, по-настоящему мой отец так и не вышел из своего подросткового возраста. Весь его образ мышления направлен на мгновенное удовлетворение своих желаний, оставляя другим разгребать последствия этого. Я люблю его, но он не родитель в привычном смысле этого слова, потому что ему никогда по-настоящему не было нужды заботиться о себе, не говоря уже о ком-либо еще. Хотя я прекрасно понимаю, почему Корм на него злится. Вряд ли можно себе представить двух более разных людей. Попробуй вот эти, – добавила она, протягивая Робин пару сапог. Пока Робин их натягивала, Пруденс добавила:

– Папу по-настоящему грызет совесть из-за Корма. Он знает, что реально ужасно поступил с ним. Пару лет назад он пытался с ним связаться. Точно не знаю, что было сказано...

– Рокби предложил ему деньги за встречу, – прямо сказала Робин.

Пруденс поморщилась.

– О Боже, надо же... Отец наверняка решил, что это проявление великодушия или что-то типа того... чертов глупец... он так привык решать проблемы деньгами... Кажется, они слегка жмут.

– Да, немного, – признала Робин, снова расстегивая молнию на сапожках. – Знаешь, – импульсивно добавила она, – я действительно рада, что вы с Кормораном поддерживаете связь. Думаю, ты можешь дать... даже не знаю... то, чего ему не хватает.

– Правда? – с довольным видом спросила Пруденс. – Просто я столько лет хотела с ним познакомиться. Годами. Нелегко быть незаконнорожденным представителем двух рас среди остальных. Мы все хорошо ладим, не пойми меня неправильно, однако я всегда была как бы наполовину в клане Рокби, а наполовину – вне, и, знала, что Корм тоже где-то «вне», но идет своим путем, наплевав на все это...

– Конечно, он постоянно остерегается, что я начну подвергать его психоанализу, – добавила Пруденс, протягивая Робин пару «Маноло Бланик». – Я неоднократно ему объясняла, что при всем желании не смогла бы этого сделать. Наши отношения слишком... они слишком сложны... долгое время он был для меня своего рода талисманом. Сама мысль о нем. С таким человеком никогда не получится быть беспристрастным... Ты же останешься на ужин, правда? Я уже уговорила Корма.

– Я... ты уверена? – слегка растерявшись, уточнила Робин.

– Господи, ну конечно, будет здорово. Деклану правда нравится Корм, и он будет рад познакомиться с тобой. Так, значит, остановимся на этих трех, правильно? – Пруденс отложила пары обуви еще на несколько сотен фунтов. – А теперь давай подберем сумочку…

Внизу, в тишине гостиной, Страйк вновь изучал фотографию комнаты Кевина Пирбрайта, полученную от Уордла, которую он прихватил с собой, чтобы показать Робин. В течение нескольких минут он, прищурившись, вглядывался в нее, пытаясь разглядеть некоторые нюансы, приводившие его в замешательство. Оглядевшись, он, наконец, заметил то, что могло ему помочь: старинное увеличительное стекло, декоративно лежащее поверх стопки книг по искусству.

Десять минут спустя Робин снова появилась в гостиной и удивленно рассмеялась.

– Что? – спросил Страйк, поднимая голову.

– Шерлок Холмс, как я понимаю?

– Не издевайся, пока не попробуешь, – ответил Страйк, протягивая фото и лупу. – Это комната Кевина Пирбрайта, в том виде, в каком ее обнаружила полиция. Уордл достал для меня снимок.

– О, – воскликнула Робин. Она снова села на диван возле Страйка и взяла у него фотографию с увеличительным стеклом.

– Вглядись в эти надписи на стенах, – показал Страйк. – Посмотрим, сможешь ли ты что-то из них разобрать. К сожалению, этот снимок – все, что у нас есть, потому что днем я созванивался с его арендодателем: как только полиция убралась, он тут же перекрасил комнату.

Робин поводила лупой взад-вперед, пытаясь разобрать нацарапанные слова. Она так сильно сосредоточилась, что звук распахивающейся входной двери заставил ее подпрыгнуть.

– Привет, новый дядя, – поздоровался темноволосый мальчик-подросток, просунув голову в комнату. Казалось, он был смущен, обнаружив там и Робин.

– Привет, Джерри, – сказал Страйк. – Это моя напарница-детектив Робин.

– О, – протянул мальчик, выглядя слегка смущенным. – Круто. Привет.

И снова куда-то исчез.

Робин возобновила пристальное изучение фотографии. После минутной усиленной концентрации она начала читать вслух.

– «Пять пророков»... что тут над зеркалом? Это «возмездие»?

– Думаю, да, – кивнул Страйк, поближе придвигаясь к ней на диване, отчего они почти касались друг друга бедрами.

Большинство каракулей на стенах Пирбрайта были неразборчивыми или слишком мелкими, чтобы их можно было прочесть на снимке, но кое-где проглядывали слова.

– «Бекка», – прочитала Робин. «Грех»… «лома» какая-то... солома? Вот это похоже на «заговор», да?

– Согласен, – подтвердил Страйк.

– «Прошлою ночью»... прошлая ночь... Остальное не могу прочитать...

– Я тоже. А что ты думаешь об этом?

Страйк указал на место на стене над неубранной кроватью. Когда оба склонились над фото, чтобы рассмотреть его поближе, волосы Страйка коснулись волос Робин, и она почувствовала еще один электрический разряд внизу живота.

– Похоже, – вглядывалась она, – как будто кто-то пытался что-то отскрести... или... они что, сняли штукатурку?

– Я тоже так подумал, – рассуждал Страйк. – Мне кажется, кто-то буквально содрал часть надписи со стены, но не до конца. Уордл говорил, что сосед Пирбрайта забарабанил в дверь, услышав, как музыка прервалась. Возможно, это убедило убийцу уйти через окно, не успев убрать все целиком.

– И осталось вот это, – заключила Робин, глядя на последний кусочек того, что, казалось, было предложением или словосочетанием.

Заглавными буквами и много раз обведенное кружком было написано одно-единственное, легко читаемое слово: СВИНЬИ.

10

Шестерка на второй позиции значит:

Созерцание сквозь щель в двери.

Благоприятствует женской настойчивости³¹

«И-Цзин» или «Книга перемен»

Во многом из-за предостережений Пруденс следующие два вечера Страйк провел в своей квартире на мансарде, изучая «Борьбу с культом контроля сознания». Как следствие, он настоял, чтобы Робин гораздо тщательнее обычного поработала над своим вымышленным образом, прежде чем она впервые появится в храме на Руперт-Корт. Хотя Страйк был полностью уверен в ее способности действовать по ситуации, кое-что из прочитанного, и в особенности предупреждение Пруденс о том, как церковь ищет слабые места в психике прихожан в целях эффективной манипуляции ими, вызывало у него чувство тревоги.

– Между жизнью Ровены и твоей не должно быть никакого сходства, – говорил он Робин, которая выбрала псевдоним Ровена Эллис (использовать вымышленное имя, отдаленно напоминающее собственное, всегда удобнее, особенно, когда ты утомлен или застигнут врасплох). – Не зацикливайся на своем реальном прошлом. Придерживайся выдуманной легенды.

– Я знаю, – терпеливо отвечала Робин, – не волнуйся, я уже продумала все это.

– И не стоит кардинально менять акцент. Когда ты измотан, такие нюансы легко вылетают из головы.

– Страйк, я знаю, – одновременно раздражаясь и усмехаясь, воскликнула Робин. – Но если в ближайшее время я там не появлюсь, эта стрижка отрастет заново, и мне придется ее обновлять.

В пятницу, накануне ее запланированного появления в лондонском храме ВГЦ, Страйк настоял на том, чтобы протестировать напарницу в офисе, задавая вопросы об учебе Ровены в школе и университете, ее семье, друзьях, хобби, домашних животных, бывшем женихе и деталях якобы отмененной свадьбы, на все из которых Робин отвечала уверенно и без запинки. В заключение, Страйк поинтересовался, зачем Ровена пришла в храм на Руперт-Корт.

– Моя подруга показала мне интервью с Ноли Сеймур, – рассказывала Робин, – о всеобщем объединении и разнообразии, ну, и я согласилась прийти. Мне показалось это интересным. Конечно, я ни к чему себя не обязываю! – добавила она, убедительно демонстрируя нервозность. – Я здесь просто посмотреть!

– Чертовски правдоподобно, – признал Страйк, откинувшись на спинку стула за столом партнеров и потянувшись за кружкой чая. – Ну, что ж: ты готова.

Итак, следующим утром Робин, встав пораньше в своей квартире в Уолтемстоу и позавтракав, облачилась в брюки от «Валентино», блузку «Армани» и куртку «Стелла Маккартни», перекинула через плечо сумку «Гуччи», после чего, пребывая в нервном возбуждении, отправилась в центр Лондона.

Руперт-корт, как уже было известно Робин, проработавшей в этом районе несколько лет, представлял собой узкий переулок, увешанный стеклянными фонарями, который соединял Руперт-стрит и Уордор-стрит в месте, где сходились Чайнатаун и Сохо. По одну сторону прохода располагались всевозможные мелкие лавки, и даже, китайский рефлексотерапевт. Большую часть другой стороны занимал храм. Вероятно, когда-то он представлял собой невзрачное торговое здание, в котором размещались рестораны или магазинчики, однако теперь нижние окна и двери были заблокированы, оставляя доступным лишь один массивный вход. Тяжелые двойные ворота, насколько Робин могла рассмотреть поверх голов толпы людей, терпеливо ожидающих своей очереди попасть внутрь, были украшены резной красно-золотой рамой, перекликающейся с китайскими фонариками, развешанными по Уордор-стрит.

Пробираясь ближе к двери вместе с остальной толпой, она украдкой разглядывала своих сотоварищей. Хотя среди верующих и была небольшая группа пожилых людей, средний возраст прихожан, по-видимому, составлял от двадцати до тридцати. Если некоторые и выглядели немного эксцентрично – например, молодой человек с синими дредами, – то большинство отличались лишь своей заурядностью: никаких фанатичных замашек, отсутствующих взглядов, необычной одежды или странного бормотания.

Приблизившись достаточно, чтобы хорошо разглядеть вход, Робин увидела, что красно-золотая резьба по периметру двери изображала животных: лошадь, корову, петуха, свинью, фазана, собаку и овцу. Только она задумалась, не является ли все это косвенной отсылкой к сельскохозяйственным истокам ВГЦ, как тут же заметила дракона с ярко-золотыми глазами.

– Добро пожаловать... добро пожаловать... добро пожаловать... – приветствовали всех переступивших порог храма прихожан две улыбающиеся девушки.

Обе были одеты в оранжевые толстовки с логотипом церкви в виде инициалов «ВГЦ» внутри двух темных рук, сложенных в форме сердца. Робин отметила, как эти две молодые женщины внимательно вглядываются в приближающиеся лица, и задумалась, пытаются ли они сопоставить мысленные образы с нежелательными, по мнению церкви, персонами, например, с семьей Уилла Эденсора.

– Добро пожаловать! – пропела блондинка справа, когда Робин проходила мимо нее.

– Спасибо, – в ответ улыбнулась Робин.

Интерьер храма, с которым она уже ознакомилась по фото в Интернете, в реальности производил еще более грандиозное впечатление. Проход, проложенный между рядами скамеек с мягкими сиденьями, был устлан алым ковром и вел к возвышению, за которым располагался огромный, почти как в кинотеатре, экран. В тот момент на нем демонстрировалось статичное изображение десятков тысяч людей в разноцветной одежде, преимущественно красной и оранжевой, стоявших перед чем-то похожим на священное здание или дворец в Индии.

Робин не могла точно определить, действительно ли стены и карнизы храма были сделаны из сусального золота, но отражая свет от низко висящих стеклянных шаров с множеством лампочек внутри, словно гроздья светящегося винограда, они испускали золотистое свечение.

Верхнюю часть стены опоясывали расписанные вручную примитивные фигурки, держащиеся за руки, наподобие тех бумажных кукол, которых мать Робин когда-то учила ее вырезать в детстве. Там были представлены все национальности, напомнившие Робин парижский Диснейленд, в котором она побывала со своим тогдашним бойфрендом, а позже мужем Мэтью в 2003 году, и аттракцион под названием «Этот крохотный мир», где по каналам механически катились лодки, в то время как куклы всего мира пели посетителям дребезжащие песенки.

Скамьи занимали очень быстро, поэтому Робин скользнула на свободное место рядом с молодой темнокожей парой. Мужчина выглядел напряженным, а его спутница что-то нашептывала ему на ухо. Хотя Робин не могла расслышать всех слов девушки, ей показалось, что она уловила: «Сохраняй непредвзятость».

На неглубокой полке, прикрепленной к скамье перед Робин, лежало несколько одинаковых брошюр, одну из которых она взяла в руки.

Добро пожаловать во Всеобщую гуманитарную церковь!

Наша миссия, Наши ценности, Наше видение.

Робин сунула брошюру в сумку, чтобы позже почитать ее, и огляделась по сторонам, пытаясь выцепить взглядом Уилла Эденсора. Но его нигде не было видно, хотя симпатичных молодых служителей в оранжевых толстовках, которые суетились по храму, показывая людям места или болтая и шутя с посетителями, вполне хватало.

Заметив, как несколько прихожан смотрят вверх, Робин тоже обратила свой взор на потолок. Изображенная там фреска сильно отличалась по стилю от кукольных человечков, нарисованных вдоль стен. Она скорее походила на диснеевский взгляд на Микеланджело. Сквозь разноцветный рассвет летели пять гигантских фигур в развевающихся мантиях, и Робин догадалась, что это те самые пять пророков, о которых Кевин Пирбрайт писал в своем длинном письме сэру Колину Эденсору.

Прямо над головой Робин располагалась темноволосая фигура с бородой, одетая во все оранжевое. Казалось, из его пореза на лбу шла кровь, оставляя пятна на одежде. Несомненно, это был Раненый Пророк.

За ним следовал благожелательного вида старец с белой бородой в синих одеждах, который держал жезл Асклепия – посох, обвитый змеей: Пророк-Целитель.

Золотая Провидица была изображена в виде седовласой женщины с развевающейся желтой мантией за спиной; она обладала блаженным выражением лица и рассыпала драгоценности по земле.

Четвертым оказался изможденный, неулыбчивый молодой человек с затененными глазами. На нем была малиновая мантия, и, что ужаснуло Робин, петля, висящая на шее, концы которой летели позади него. Она предположила, что это был Похищенный Пророк Александр Грейвс, который повесился через неделю после того, как его насильно забрала с улицы семья. Ей показалось одновременно странным и зловещим, что церковь решила изобразить его с осунувшимся лицом и орудием самоубийства на шее.

Однако наибольшее внимание Робин привлекла именно центральная фигура. Она была меньше и тоньше, чем четверо других, с длинными черными волосами, облаченная в белое одеяние, и хотя была изображена летящей в воздухе, за ней шлейфом оставались волны. Овальное лицо Утонувшей Провидицы отличалось суровой красотой, но, возможно из-за игры света, в узких глазах не было радужки, отчего они казались полностью черными.

– Вы здесь одна? – раздался голос рядом с Робин, заставив ее вздрогнуть. Молодая блондинка, приветствовавшая ее у двери, теперь улыбалась сверху вниз.

– Да, – кивнула Робин, – со мной должна была прийти подруга, но у нее похмелье!

– О, бедняжка, – охнула девушка, по-прежнему улыбаясь.

– Да уж, меня это немного подбесило, – усмехнулась Робин. – Это ведь она так жаждала прийти!

Разумеется, легенда была заранее спланирована: лучше не выглядеть слишком заинтересованной или слишком отчаявшейся, чтобы задавать вопросы; гораздо эффектнее позволить своей одежде и сумочке стоимостью в несколько сотен фунтов произвести собственное заманчивое впечатление.

– Случайности не случайны, – проворковала блондинка, лучезарно улыбаясь Робин. – Я уже это усвоила. Никаких случайностей. Вы и впрямь выбрали благоприятный день для визита, раз уж пришли сюда впервые. Сами поймете, как только начнется служба.

Блондинка, по-прежнему улыбаясь, удалилась, в то время как громкий хлопок в задней части храма возвестил о закрытии дверей. Где-то прогудел колокол, издав один-единственный протяжный звон, заставив прихожан стихнуть. Служители в оранжевых толстовках разошлись, заняв стоячие позиции вдоль стен.

Затем, к удивлению Робин, из скрытых динамиков зазвучали первые ноты хорошо известной поп-песни Дэвида Боуи «Герои».

Статичное изображение на киноэкране ожило, и одетые в оранжевое служители храма начали хлопать в такт и подпевать песне, как и некоторые прихожане.

Камера на экране перемещалась сквозь смеющихся людей, бросающих друг в друга разноцветные порошки, и Робин, достаточно долго прожившая в многокультурном Лондоне, узнала фестиваль Холи. Огни в храме медленно гасли, и уже через минуту единственным источником света остался экран, где радостные индусы обоих полов продолжали смеяться и гоняться друг за другом, пока в воздухе летали радужные цвета, и постепенно стало казаться, что они танцуют под песню Боуи, олицетворяя ее текст, где каждый из них мог стать королем или королевой, которые в этой славной массе могли бы «победить их», кем бы «они» ни были...

Фильм отбрасывал мерцающие разноцветные блики на лица собравшихся. Когда песня затихла, исчез и фильм, сменившийся изображением индуистского бога Шивы, сидящего в позе лотоса, со змеей, обвивающей его шею, и гирляндой оранжевых цветов, свисающей с обнаженной груди. В этот момент на сцене зажегся белый прожектор, на свет которого вышел мужчина, и поскольку из-за яркости светового луча окружающая темнота казалась особенно глубокой, создалось впечатление, словно он взялся из ниоткуда. Некоторые из присутствующих разразились аплодисментами, включая всех служителей, которые, просияв, также издали несколько восторженных возгласов.

Робин сразу узнала человека, обратившего на себя все внимание: Джонатан Уэйс, известный своим приверженцам как «Папа Джей», основатель Всеобщей гуманитарной церкви, чье личное присутствие в одном из своих храмов было довольно необычным явлением. Высокий, подтянутый мужчина привлекательной наружности шестидесяти пяти лет, при таком освещении он вполне мог сойти за человека на пару десятилетий моложе, с этими густыми темными волосами до плеч, пронизанными сединой, большими темно-синими глазами и квадратной челюстью с ямочкой на подбородке.

Его улыбка очаровывала. В том, как он ответил на аплодисменты, не было и намека на напыщенность или театральность, напротив, выражение лица было теплым и смиренным, когда Уэйс сделал примирительный жест, как бы пытаясь унять волнение. Он был облачен в оранжевую мантию в полный рост, расшитую золотой нитью, и носил гарнитуру с микрофоном, с помощью которой его голос с легкостью разносился над толпой из двухсот человек перед ним.

– Доброе утро, – сложив руки в молитвенном жесте, произнес он и поклонился.

– Доброе утро, – хором ответили, по меньшей мере, половина прихожан.

– Добро пожаловать на сегодняшнюю службу, которая, как некоторые из вас, наверняка, знают, является особенно важным для членов Всеобщей гуманитарной церкви. Этот день, девятнадцатое марта, знаменует начало нашего нового года. Сегодня День Раненого Пророка.

– Это, – Уэйс указал на изображение на экране, – тот образ, который ассоциируется с божеством у большинства из нас. Здесь мы видим Шиву, милостивого и благодетельного индуистского Бога, который соединяет в себе множество противоречий и двусмысленных подтекстов. Он аскет, но в то же время и Бог плодородия. Его третий глаз дарует ему прозрение, но может также и разрушать.

Изображение Шивы исчезло с киноэкрана, сменившись размытой черно-белой фотографией молодого американского солдата.

– Это, – улыбнулся Уэйс, – совсем не похоже на то, о чем большинство из нас думает, представляя себе святого. Это Расти Андерсен, которого в начале семидесятых юношей отправили на войну во Вьетнам.

Фото Расти Андерсена поблекло и сменилось зернистыми кадрами взрывов и бегущих людей с винтовками. Из динамиков храма теперь звучала тихая, зловещая музыка.

– Раст, как называли его друзья, стал свидетелем жутчайших зверств и сумел пережить их. Его вынуждали совершать чудовищные поступки. Но когда война закончилась... – музыка стала более легкой и обнадеживающей, – …он в последний раз вернулся домой, прихватил гитару и свои пожитки и отправился странствовать по Европе.

Теперь на экране чередовались старые фотографии, на каждой из которых волосы Андерсена становились все длиннее. Он выступал в месте, похожем на улицы Рима; ставил знак мира перед Эйфелевой башней; шел с гитарой за спиной под лондонским дождем мимо парада конной гвардии.

– Наконец, – продолжил Уэйс, – он прибыл в маленькую норфолкскую деревушку под названием Эйлмертон. Там он услышал об общине, живущей за счет земледелия, и решил присоединиться к ним.

Экран потемнел, музыка затихла.

– Община, к которой присоединился Раст, к сожалению, оказалась не такой, какой он ожидал, – рассказывал Уэйс, – но простая жизнь и близость к природе, остались его идеалом. Когда та первая община распалась, Раст продолжал жить в хижине, которую он сам построил, самодостаточный и самостоятельный, все еще переживающий травму, нанесенную войной, в которой его вынудили участвовать.

– Именно тогда я и встретил его впервые, – воскликнул Уэйс, когда храм наполнила новая волна музыки, на этот раз радостной и воодушевляющей, а экран заполнила фотография Расти Андерсена и Джонатана Уэйса, которому на тот момент можно было дать лет тридцать с небольшим. Хотя Робин предполагала, что разница в возрасте между ними не так уж и велика, обветренный Андерсен выглядел гораздо старше.

– У него, у нашего Раста, была чудесная улыбка, – голос Уэйса задрожал. – Он яростно держался за свое уединенное существование, хотя иногда я пересекал поля, чтобы уговорить его прийти и поужинать с нами. На этой земле начинала формироваться новая община, ориентированная не только на естественный образ жизни, но и на духовность.

Однако духовный мир не привлекал Руста. Он поделился со мной, что слишком много повидал, чтобы верить в бессмертие человеческой души или Божье милосердие.

– И вот, однажды ночью, – фотография стала медленно увеличиваться, от чего вскоре лицо Раста Андерсена заполнило весь экран, – мы с этим сломленным воином пошли прогуляться после ужина на ферме обратно через поля к его хижине. Мы, как всегда, спорили о религии и потребности человека в Божественном Благословении, и под конец я сказал Расту: можешь ли ты знать наверняка, что за пределами этой жизни ничего нет? Можешь ли быть уверен, что человек возвращается во тьму, и ни вокруг, ни внутри нас не действует никакая божественная сила? Неужели ты даже не допускаешь вероятности подобных вещей?

– И Раст взглянул на меня, – произнес Уэйс, и, выдержав паузу, добавил ответ: – я допускаю вероятность.

– Я допускаю вероятность, – повторил Уэйс. – Сила этих слов в том, что они исходили от человека, который решительно отворачивался от Бога, от благословения, от возможности искупления и спасения! И когда он произнес эти удивительные слова, я увидел в его лице нечто такое, чего никогда прежде не встречал. Словно в нем что-то пробудилось, и в тот момент мне стало понятно, что его сердце, наконец, открылось Богу, и я, которому Бог так сильно помогал, мог показать ему, чему сам научился, что увидел, что заставило меня знать – не думать, верить или надеяться, а знать – Бог реален и помощь всегда рядом, пусть мы даже не понимаем, как ее получить или даже как попросить ее.

– Тогда я и не подозревал, – повествовал Уэйс, когда музыка вновь утихла, а улыбающееся лицо Андерсена начало исчезать с экрана, – что у нас с Растом никогда не случится такого разговора, что у меня не будет шанса указать ему путь... поскольку в следующие двадцать четыре часа его не стало.

Музыка прекратилась. В храме установилась абсолютная тишина.

– Его сбила машина на дороге возле нашей фермы. Ранним утром следующего дня пьяный водитель задавил Раста, когда тот совершал привычную для себя прогулку на рассвете, так как страдал бессонницей и любил подумать в одиночестве. Раст скончался мгновенно.

Экран заполнила другая картинка: возле хижины Раста Андерсена стояла группа людей, склонив головы над свежевырытой ямой, засыпанной землей.

– Мы похоронили его на ферме, где он обрел хоть какое-то утешение, оставшись в одиночестве, окруженный природой. Я был в отчаянии. Это стало первым испытанием для моей веры, и, честно признаюсь, мне было непонятно, почему Божественное Благословение позволило этому случиться столь скоро после возможности Его откровения такой мятежной душе, как Раст. Пребывая в этом состоянии отчаяния, я принялся за уборку его хижины... и обнаружил на кровати письмо. Письмо, адресованное мне, написанное рукой Раста. Спустя столько лет я все еще помню его наизусть. Вот что написал Раст за несколько часов до своей гибели:

Дорогой Джонатан,

Сегодня вечером я помолился, впервые с тех пор, как был ребенком. Меня осенило, что если есть вероятность существования Бога и возможности Его прощения, то будет глупо не попробовать поговорить с Ним. Ты сказал, он подаст мне знак, если услышит. И знак был послан. Не буду говорить, какой именно, вдруг ты решишь, что это все глупо, но когда он случился, я сразу узнал его, и не верю в простое совпадение.

Сейчас я преисполнен того состояния, которого не испытывал уже много лет: умиротворение. Может, это ощущение продлится, может и нет, но даже испытать такое чувство еще раз перед смертью было подобно проблеску рая.

Тебе известно, что я не очень-то умею говорить о своих чувствах, и даже не знаю, отдам ли тебе это письмо, но мне показалось правильным изложить все это на бумаге. Сейчас я собираюсь прогуляться, после бессонной ночи, но на этот раз меня ведут самые лучшие побуждения.

Твой Раст.

Темнокожая девушка рядом с Робин вытирала слезы.

– А всего через несколько коротких часов после этого, пока я спал, Раст обрел дом, – подытожил Джонатан Уэйс. – Он умер спустя пару часов после знака, подарившего ему ночь радости и покоя, которых он так долго был лишен...

Лишь позже, когда я все еще скорбел по нему, по-прежнему пытаясь осмыслить события той ночи, до меня дошло, что Раст Андерсен умер во время праздника Холи, важнейшего Индуистского фестиваля.

Теперь на экране за спиной Уэйса вновь прокручивали фильм о радостных людях в разноцветных одеждах, которые швыряли в друг друга порошком, смеялись и танцевали, тесно сбившись в кучу на улице.

– Раст не любил толпы, – пояснял Уэйс. – После Вьетнама он скитался из города в город в поисках покоя, и, в конце концов, поселился на клочке необитаемой земли, избегая человеческого общества. Радость общения с другими людьми он разделял редко и обычно неохотно, только из-за нужды в деньгах или еде. И когда я думал о Холи и о Расте, мне казалось так нелепо, что он вернулся к Богу именно в такое время... но потом я увидел, как сильно ошибался. Я прозрел.

– Раст обретет Холи в загробной жизни. Все, чего ему здесь не хватало: общение, смех, радость, – уготовано для него там, на небесах. Благословенное Божество послало Расту знак, и, забрав его в тот день, Божество говорило через него всем его знакомым: «Расту больше нечего искать. Он достиг того, для чего был послан на землю: обрести знание обо мне, которое, в свою очередь, научит и вас. Прославляйте божественное в полной уверенности, что однажды вы тоже обретете счастье, к которому он стремился».

Буйные краски снова исчезли с экрана, и их место заняли изображения различных божественных фигур, в числе которых были Шива, Гуру Нанак, Иисус и Будда.

– Но что такое Благословенное Божество? Кого я имею ввиду, говоря о Боге? Кому же из этих или бесчисленного множества других, вам стоит молиться? Мой ответ таков: всем или никому. Божественное существует, и с незапамятных времен люди пытались нарисовать его по своему образу и подобию посредством собственного воображения. Не важно, как вы это назовете. Не важно, в какой форме слов вы выразите свое поклонение. Стоит лишь заглянуть чуть шире разделяющих нас границ, культурных и религиозных, возведенных самим человеком, и наше видение проясняется, и мы, наконец, можем узреть запредельное.

– Некоторые из присутствующих здесь сегодня неверующие, – обратился к залу Уэйс, снова улыбаясь. – Кто-то пришел из любопытства. Другие сомневаются, многие не уверовали. Возможно, кто-то из вас даже пришел посмеяться над нами. А почему бы и не нет? Смех радостен, а радость исходит от Бога.

Если сегодня я скажу вам, что знаю – знаю совершено точно, – что есть жизнь после смерти и божественная сила, которая стремится направлять и помогать любому человеку, ищущему ее, вы потребуете доказательств.

Что ж, и будете правы, скажу я вам. Я скорее предпочту встретиться лицом к лицу с честным скептиком, чем с сотней людей, которые верят, что знают Бога, хотя на самом деле находятся в плену своего собственного благочестия и уверенности в том, что лишь они и их религия познали путь истинный.

И если я скажу вам, что ничто на этой земной плоскости не дается без терпения и борьбы, кого-то это может обескуражить. Но вы же не ждете, что в одно мгновение поймете законы физики. Насколько искуснее создатель этих физических законов? Насколько мистичнее?

И все-таки вы можете сделать первый шаг уже сейчас. Первый шаг к доказательству, к абсолютной вере, которой я обладаю.

Все, что для этого нужно, – произнести слова, четверть века назад сказанные Раненым Пророком, которые подали ему нужный знак и привели его к ликованию и вознесению на небеса. Вы скажете – всего лишь повторить: «Я допускаю вероятность»?

Улыбаясь, Уэйс сделал паузу. Никто не произнес ни слова.

– Если вам нужен знак, произнесите сейчас эти слова: «Я допускаю вероятность».

Несколько разрозненных голосов повторили фразу, после чего по залу раздались нервные смешки.

– Теперь вместе! – сияя, воззвал Уэйс, – Вместе! «Я допускаю вероятность!»

Я допускаю вероятность, проскандировали собравшиеся, включая Робин.

Служители начали аплодировать, и остальные прихожане последовали их примеру, поддавшись моменту, некоторые из них все еще нервно смеялись.

– Прекрасно! – Джонатан лучезарно улыбался всему залу. – А теперь, рискуя прослыть самым низкооплачиваемым фокусником, – еще больше смешков в зале, – я хочу, чтобы все вы кое о чем подумали. Не произнося вслух, никому не говоря, просто подумали: загадайте число или слово. Число или слово, – повторил он. – Любое число. Любое слово. Но выберите это прямо сейчас, внутри храма.

Сорок восемь, наугад прикинула Робин.

– Вскоре, – продолжил Уэйс, – вы покинете этот храм и займетесь своей обычной жизнью. Ежели случится так, что это слово или число попадутся вам на глаза сегодня до полуночи – что ж, это может быть совпадением, верно? Или случайностью. Но вы только что допустили вероятность того, что дело может быть и в чем-то другом.

Вы допустили вероятность того, что с вами пытается заговорить Благословенное Божество, чтобы сообщить вам о Своем присутствии сквозь хаос и отвлекающие факторы мирской суеты, заговорить с вами единственным средством, которое есть в их распоряжении на данный момент, прежде чем вы начнете изучать Их язык, прежде чем вы обретете способность избавляться от земного шлака и увидеть Высшее так же ясно, как я и многие другие...

– Во всяком случае, – заключил Уэйс, когда образы божеств на киноэкране позади него погасли, и снова возникло улыбающееся лицо Раста Андерсена, – надеюсь, что история Раненого Пророка напомнит вам, что даже самые мятежные души могут обрести умиротворение и радость. Даже те, кто совершил ужасные поступки, могут быть прощены. И есть дом, куда могут быть призваны все, стоит им только поверить, что это возможно.

С этими словами Джонатан Уэйс слегка склонил голову, прожектор погас, и, когда прихожане начали аплодировать, снова зажглись лампы храма. Однако Уэйс уже ушел, и Робин невольно восхитилась скоростью, с которой он исчез со сцены, что, действительно, отдавало волшебством.

– Спасибо, папа Джей! – блондинка, которая ранее разговаривала с Робин, теперь поднималась на сцену и, сияя, продолжала аплодировать. – А сейчас, – продолжила она, – я хотела бы сказать пару слов о миссии ВГЦ здесь, на земле. Мы стремимся к созданию более справедливого, равноправного общества и работаем над расширением прав и возможностей наиболее уязвимых слоев населения. На этой неделе, – она отошла в сторону, чтобы не мешать зрителям увидеть новый фильм на экране позади нее, – мы собираем средства для проекта ВГЦ «Юные опекуны», который предоставляет каникулы молодым людям, ухаживающим за хронически больными членами семьи и инвалидами.

Пока она говорила, на экране проигрывалось несколько видеороликов, показывающих группу подростков, сначала бегущих вместе по пляжу, затем поющих у костра, катающихся на лыжах и каноэ.

– В ВГЦ мы верим не только в индивидуальное духовное просвещение, но и в работу по улучшению условий для маргинализированных людей, как внутри церкви, так и за ее пределами. Если у вас есть возможность, пожалуйста, подумайте о пожертвовании на наш проект «Юные опекуны» на выходе, а если вы хотите узнать больше о церкви и нашей миссии, не стесняйтесь поговорить с любым из служителей, которые с радостью вам помогут. А теперь я оставлю вас с этими прекрасными фотографиями, демонстрирующими некоторые из наших последних гуманитарных проектов.

Она сошла со сцены. Поскольку двери не открылись, большинство прихожан остались сидеть, глядя в экран. Свет в храме оставался приглушенным, и вновь послышался голос Дэвида Боуи, поющего для неподвижной паствы, глядящей на новые фрагменты фильма: как едят суп бездомные, как тянут руки сияющие дети в классе в Африке, как взрослые разных рас проходят своего рода групповую терапию.

Мы можем стать героями, – пел Дэвид Боуи, – хотя бы на один день.

11

Шестерка в пятой позиции...

Шок то приходит, то уходит...

Однако ж, еще не все потеряно.³²

«И Цзин» или «Книга перемен»

Страйк, которому не терпелось узнать, как прошел первый визит Робин в храм, был вынужден пропустить первые несколько звонков от нее, поскольку сидел в метро, держа на коленях пакет из «Хэмлис»³³. Лишь когда он сошел со станции «Южный Бромли», собираясь сам набрать напарнице, Робин, с пятой попытки, наконец, удалось с ним связаться.

– Прости, – первым делом произнес он. – Сигнала не было. Я сейчас на пути к Люси.

Люси была его сводной сестрой по матери, и потому они выросли вместе.

Хотя он и любил ее, между ними почти не было ничего общего, и даже посторонние, как правило, с недоверием относились к их родству, учитывая, что Люси уродилась миниатюрной блондинкой. Сегодняшний визит Страйка был продиктован скорее чувством долга, а не желанием повидаться, и потому он предвкушал несколько тягостных часов.

– Как все прошло? – поинтересовался детектив, двигаясь вдоль дороги под грозовым небом, предвещавшим дождь.

– Не совсем так, как я предполагала, – призналась Робин, которой пришлось пройти несколько кварталов от храма, прежде чем удалось найти кафе со столиками снаружи, где ее никто не мог подслушать, благодаря прохладной погоде. – Я ожидала что-то вроде проповедей о муках ада, но нет, как оказалось, они говорили о всеобъемлющем социальном равенстве и что каждый имеет право на сомнения. Причем делали это весьма зрелищно – на киноэкране проигрывались видеоролики, а на заднем фоне пел Боуи.

– Боуи?

– Да, «Герои», но главная новость, что там лично присутствовал папа Джей.

– И как он тебе?

– Довольно харизматичен.

– Кто бы сомневался, – проворчал Страйк. – Тебя пытались завербовать?

– Не напрямую, но на выходе меня перехватила блондинка, которая, подозреваю, в курсе, сколько стоит одежда Пруденс. Сказала, как она надеется, что мне понравилось, и спросила, не возникло ли у меня каких-нибудь вопросов. Я ответила, что все это было очень увлекательно, но большого интереса не проявила. Тогда она выразила надежду на скорую встречу снова.

– Цену набиваешь, – одобрил Страйк, ощутивший на лице первые капли ледяного дождя. – Ловкий ход.

– На выходе мне пришлось сунуть двадцатифунтовую купюру в корзинку для пожертвований, – продолжила Робин, – учитывая, что с собой у меня сумочка за пятьсот. Однако я позаботилась, чтобы мальчишка у двери увидел, сколько я подаю.

– Спиши это на наши деловые расходы, – предложил Страйк.

– И я… ого, – вдруг воскликнула Робин, удивленно усмехнувшись.

– Что такое?

– Я... ничего.

Пара молодых американцев – высоких, упитанных и бородатых, в бейсболках, – только что заняли место через два столика от Робин. На одном из них была рубашка-поло, на другом – футболка NASCAR³⁴ с надписью «Джимми Джонс» и крупными цифрами «48».

– Ничего такого, потом расскажу, – наконец, вымолвила Робин. – Просто хотела поделиться в двух словах. Ну, раз ты идешь к Люси, не буду тебя задерживать. Увидимся в понедельник.

Страйк, не особо желая завершать разговор с Робин, отвлекавший его от внушающей страх встречи, неохотно попрощался и продолжил путь, ощущая как усиливается его дурное предчувствие. Судя по голосу, Люси была радостно взволнована его приездом, что еще больше омрачало перспективу сообщить ей неприятные новости.

В столь прохладный мартовский день разросшаяся магнолия в палисаднике Люси и Грега, ожидаемо, не цвела.

Страйк постучал в дверь, которую почти сразу же открыл его любимый племянник Джек.

– Черт возьми, – воскликнул Страйк. – С нашей последней встречи ты вымахал почти на восемь дюймов.

– Было бы странно, если бы я уменьшился, – хмыкнул Джек. – А ты похудел.

– Ну, да, мне как раз надо уменьшиться, – Страйк вытер ноги о коврик у двери. – Поймешь, когда доживешь до моего возраста... Это вам с Люком и Адамом, – добавил он, протягивая Джеку пакет.

В этот момент в холле появилась Люси и, услышав последние слова Страйка, просияла. Она всегда была недовольна тем, что он так явно благоволил ее среднему сыну.

– Какой приятный сюрприз, – сказала она, обнимая брата. – Люк с Грегом на футболе, но Адам наверху. Проходи, я как раз достала из духовки банановый хлеб.

– Аромат потрясающий, – похвалил Страйк, следуя за ней на кухню, стеклянные двери которой выходили на лужайку. – Но положи мне немного. Я все еще далек от своего идеального веса.

– Я была так рада твоему звонку, потому что слегка беспокоюсь за Теда, – ворковала Люси, доставая из буфета пару маленьких тарелочек. Тед был их овдовевшим дядей, проживавшим в Корнуолле. – Мы созванивались утром, и он повторил мне ту же историю, что и в прошлый раз, слово в слово.

– Мне кажется, ему одиноко, – предположил Страйк, усаживаясь за кухонный стол.

– Возможно, – с сомнением в голосе произнесла Люси, – но я тут подумала, что могла бы заскочить повидаться с ним. Присоединишься?

– Да, – с долей осторожности согласился Страйк, испытывая знакомое чувство давления, которое у него часто вызывала Люси, когда просила немедленно принять на себя обязательства по будущим договоренностям, и если он не сразу соглашался, то ему приходилось иметь дело с ее раздражительностью. Однако сегодня Люси просто положила перед ним ломтик бананового хлеба и налила кружку чая.

– Итак, в честь чего этот визит? Не подумай, я рада тебя видеть…

Прежде чем он успел ответить, появились Джек и Адам, держа в руках по луку «Air Storm Firetek», подаренными Страйком специально для того, чтобы вывести сыновей Люси в сад на время их разговора.

– Так круто, – восхищенно сказал Адам Страйку.

– Рад, что тебе понравилось, – кивнул Страйк.

– Корм, ну не стоило! – воскликнула Люси, явно обрадованная этому жесту. Учитывая, сколько раз он забывал о днях рождения своих племянников, Страйк прекрасно понимал, что эти подарки явно подзадержались. – Жаль, что идет дождь, – расстроилась Люси, взглянув на сад через окно.

– Чуть капает, – настаивал Страйк.

– Я хочу попробовать, – выручил его Джек, подтверждая свой статус любимчика дяди. – Надену резиновые сапоги, – бросил он матери, снова выбегая из кухни. К облегчению Страйка, Адам последовал за старшим братом.

– Ну, так зачем ты здесь? – снова спросила Люси.

– Я предпочел бы поговорить, когда мальчики нас не услышат, – попросил Страйк.

– О боже, ты болен? – в панике воскликнула Люси.

– Нет, конечно, нет, – успокоил ее Страйк. – Просто…

Джек и Адам поспешно вернулись на кухню с резиновыми сапогами.

– И плащи, мальчики, – указала Люси, разрываясь между опасениями по поводу того, что собирался ей сказать Страйк, и заботой о нуждах своих сыновей.

Наконец, когда оба мальчика в плащах исчезли под дождем, Страйк откашлялся.

– Ладно, я хотел поговорить с тобой о своем новом деле.

– Аа, – выдохнула Люси, выглядя слегка успокоенной. – Почему?

– Потому что, в случае успеха, хотя на данный момент это маловероятно, но если все же да, то, скорее всего это попадет в прессу. И если такое произойдет, возможно, что там будет что-то про нас – тебя и меня. Что-то могут раскопать.

– Например, что? – спросила Люси слегка надтреснутым голосом. – Они ведь и так уже это сделали, разве нет? «Сын супер-группи». «Заядлая любительница увеселений Леда Страйк».

– Речь не только о маме, – предупредил Страйк.

Он заметил, как на лице Люси напряглись мышцы. Она не называла Леду «мамой» с четырнадцати лет, и все это время открыто заявляла, что считала своей настоящей матерью их покойную тетю Джоан.

– Тогда что? – уточнила Люси.

– Ну, – протянул Страйк, – меня наняли расследовать деятельность Всеобщей гуманитарной церкви.

– И?

– В общем, их головной центр располагается там, где раньше находилась Община Эйлмертона.

Люси откинулась на спинку стула, словно эти слова нанесли ей физический удар, выражение ее лица было пустым. Наконец, сглотнув, она выдавила из себя:

– О...

– Я испытал такой шок, поняв, что это началось именно там, – продолжал Страйк. – Я узнал об этом лишь после того, как мы взялись за это дело и…

К своему ужасу, он увидел, как Люси разразилась беззвучными рыданиями.

(ищи продолжение с 26.09.2023 на Gateshead)

Notes

[

←1

]

Астролог, подруга Джоан Роулинг.

[

←2

]

Подруга Джоан Роулинг, познакомились, будучи соседками по квартире в Португалии.

[

←3

]

Древнеримская богиня брака и деторождения

[

←4

]

Древнеримская богиня урожая и плодородия, ответственная за произрастание и созревание злаков и других растений

[

←5

]

Богиня плодородия.

[

←6

]

Всеобщая гуманитарная церковь (ред.)

[

←7

]

Гексаграмма говорит, что есть возможность. Но не следует действовать быстро. Будьте осторожны, иначе возникнет отчаяние, но надежда творит чудеса. Расширяйте свои знания о жизни и мире. И ваш колодец будет наполнен до краёв чистой родниковой водой.

[

←8

]

19 кг

[

←9

]

Появляется верный человек, но во взаимном отчуждении его нелегко узнать. Он прокусывает разделяющие пелены, и долг того, кому он спутник, - открыть свою суть, преодолеть отчуждение, приблизиться и начать совместную работу. (из книги «Понимание И Цзин», Вильгем Рихтер)

[

←10

]

В некоторых странах Содружества адвокаты, назначаемые короной. Они не являются отдельным профессиональным орденом, но их статус, установленный патентными письмами, признаётся королевским двором. Чтобы стать королевским адвокатом, необходимо проработать адвокатом не менее пятнадцати лет.

[

←11

]

«Daily Mail» — массовая британская ежедневная газета-таблоид. Выходит с 1896 года. Вторая после «The Sun» по величине тиража ежедневная газета в Великобритании.

[

←12

]

Частный клуб на южной стороне Пэлл-Мэлл в центре Лондона

[

←13

]

Из описания гексограммы 43 «Выход». Это время принимать решения, а затем действовать четко и ясно в соответствии с намеченной целью. 

[

←14

]

Разновидность электронной сигареты

[

←15

]

Из гексаграммы 37 «Цзя-жэнь» - «Домашние, семья». Символ обозначает спокойное время в кругу семьи и предостерегает от перемен в доме.

[

←16

]

Старинное название британских либералов и созданной ими в 1780-е гг. политической партии. 

[

←17

]

Титул рыцаря, дающий его обладателю право на вежливое обращение «сэр», является личным и не передается по наследству. Это низший дворянский титул: рыцари не входят в сословие пэров. 

[

←18

]

Из гексаграммы 32. Хэн. «Постоянство». Толкование: вы достигли постоянства. Теперь перед вами выбор. Если вы предпочтете действовать, как женщина, то путь будет открыт. Если вы выберете мужской образ действий (то есть активная и агрессивная внешняя деятельность), то путь будет закрыт.

[

←19

]

Гексаграмма 2 «Кунь» - «Исполнение». Время неустойчивости, таящее в себе разные возможности. Если будете держаться в тени, то избежите опасности, но не сможете рассчитывать на похвалу. Тщательно обдумывайте свои поступки.

[

←20

]

Гексаграмма 44 «Гоу» - «Перечение». Здесь говорится о ситуации, в которой вновь выступает тьма. Это выражено в виде женского образа, который стремится получить власть.

[

←21

]

Муниципальный дом или муниципальная квартира - это форма британского государственного жилья, построенного местными властями.

[

←22

]

Гексаграмма 19 «Линь» - «Посещение».

[

←23

]

Из гексаграммы 47. «Кунь» - «Истощение».

[

←24

]

«Снежный человек».

[

←25

]

Кафе индийской кухни, где также подают еду на вынос.

[

←26

]

Слово «пасанда» означает «маленькие кусочки мяса без костей». Популярное мясное блюдо родом из индийского субконтинента.

[

←27

]

Говядина по-Мадрасски - блюдо с карри, приготовленное из нежной говядины и ароматных специй.

[

←28

]

Гексаграмма 36. «Мин-и» - «Поражение света». Предстоящие полгода не принесут вам удачи, будет тяжело, но не огорчайтесь, постепенно жизнь наладится, только для этого придётся проявить терпение и выдержку и тогда все проблемы решатся.

[

←29

]

«Отец» (The Father) - пьеса французского драматурга Флориана Зеллера, получившая в 2014 году премию Мольера за лучшую пьесу. В 2020 году Зеллер снял фильм «Отец» с Энтони Хопкинсом и Оливией Колман в главных ролях, который получил 2 премии «Оскар».

[

←30

]

Голубой цвет по-английски пишется «Blue» – точно так же, как второе имя Корморана Блю Страйка.

[

←31

]

Гексаграмма 20. Гуань. Наблюдение. (Созерцание).

[

←32

]

Гексаграмма 51. «Чжэнь» - «Шок», «Молния».

[

←33

]

Старейший британский магазин игрушек, один из самых известных в мире

[

←34

]

Национальная ассоциация гонок серийных автомобилей (National Association of Stock Car Auto Racing)